Страница 73 из 84« Первая...102030...7172737475...80...Последняя »

Воспоминания о флотилии канала Москва-Волга

Теплоходы трех типов долгое время определяли лицо канала Москва – Волга. На всех московских рекламах речных путешествий того времени изображались силуэты либо обтекаемого прогулочного теплохода, либо теплохода типа “Иосиф Сталин”. И действительно, такие суда были построены специально для канала и имелись только в московском пароходстве.

Более-менее систематически (то есть стал записывать названия) я стал следить за речным флотом Москвы где-то с 1956 года. К этому времени почти все суда первоначальной канальской флотилии были переименованы. А старые названия – это воспоминания из детства. Так что здесь без них не обойтись. По каналу с родителями (чаще с отцом) путешествовал довольно часто. Однако, поскольку отец не любил сидеть на одном месте, мы плавали не на экскурсионных судах, а в основном на пригородных. Стало быть, путешествовать приходилось на самых маленьких катерах типа “Чкалов”, которые обслуживали пассажирские линии на канале.

Должен сказать, что поездки по каналу для москвичей пятидесятых были очень популярны. В погожее воскресное утро, казалось, вся Москва двигалась на Северный речной вокзал. А конечная остановка метро тогда была “Сокол”, а там пересадка на 6-й троллейбус. Длиннющую очередь нужно было выстоять (впрочем, назад вечером тоже). Прогулочные линии тогда обслуживали шесть двухпалубных катеров типа “Леваневский”, теплоходы типа “Иосиф Сталин” (я помню только три), пароход “Дон”, теплоход “Козьма Минин”. Теплоход “Максим Горький“ простых людей тогда не катал – в основном обслуживал дипломатический корпус. Вся эта флотилия стояла у центральных причалов напротив вокзала и отправлялась от Северного речного вокзала почти одновременно в 9–10 (ну может в 11) часов утра. Суда шли в кильватер, и только на Клязьминском водохранилище начинали распределяться по различным пунктам канала. Обратно отходили также почти одновременно, часов в 5 вечера, также колонной подходили к Северному речному вокзалу. Интересное дело, много лет спустя я читал роман англичанина Джеймса Олдриджа “Сын земли чужой”. Там описывается поездка после войны английского летчика (между прочим, Героя Советского Союза) из гостиницы Москва до Северного речного вокзала и далее до Солнечной поляны. Я удивился, до чего же точно этот англичанин все описал: и асфальтовую ленту Ленинградского шоссе, и вдруг открывающийся вид на бликующую на солнце воду водохранилища, и, наконец, эту цепочку прогулочных судов.

Но наш путь шел не на экскурсионный причал, а на местный, слева от вокзала. Кроме рейсовых, как я их потом называл “малых утюжков”, здесь стояло большое количество “Эмочек”, которые обслуживали прогулочно-экскурсионные линии. Потом нужно было взять билет, и после немалого ожидания наступал счастливый момент начала путешествия.

“Малый утюжок” (этот тип при постройке назывался “обтекаемый”) – однопалубное судно, рассчитанное на 150 пассажиров. Скомпонован как современная “Ракета”: впереди закрытый салон на 92 места на мягких, обитых натуральной кожей диванах с проходом посредине. Из салона выход вдоль бортов – в центре судна ходовая рубка и машинное отделение. На корме жесткие места под тентом для остальных пассажиров. Выход на причал (на уровне ходовой рубки) через дверцы в фальшборте, да еще поднималась крышка в тенте-обшивке, чтобы не стукаться о тент головой. В кормовой части, по моему, находился еще буфет. Находясь на самой корме, в отличие от других судов я чувствовал себя не над водой, а на уровне воды. Корпус теплохода был выполнен из стали, надстройки из алюминия. Длина корпуса 30 м, ширина 6 м, высота борта 2,3 м, осадка 1 м, водоизмещение 71 т. Насчет мощности двигателей в литературе какая-то путаница, так что приводить ее не буду. Известно, что в 1937 году были трудности с подбором главных двигателей. В результате двигался он со скоростью порядка 20 км/час, а рассчитывали на 25 и даже на 30 км/час. Модель этого теплохода даже продували в аэродинамической трубе Ленинградского университета. Ну, напомню еще, что оригинальный проект разработан в Наркомводе, но также был конкурс на лучший внешний вид судна и там победили сигарообразная “Торпеда” и проект “Кашалот”. Строить, однако, стали то, что предложили проектанты. Было запроектировано и дистанционное управления дизелями. Но вот одно из воспоминаний детства – идем по каналу, часто подходим к пристаням, от нечего делать смотрю через маленькое окошко в машинное отделение, на лавке лежит механик. Как только звучит звонок из рубки механик, лежа, ногой в сапоге толкает рычаг реверса. Не знаю, может дистанционное управление у них отказало, а может вообще оно было не полное – реверс вперед-назад нужно было делать из машинного отделения.

Вообще же для ребенка было скучновато сидеть весь рейс в салоне, родители же не выпускают на волю, на корму. А тут народу много, сидишь далеко от окна, а вида вперед вообще не было. Впереди в салоне установлены большие зеркала – вот и смотри в них на себя. Вообще же, в первоначальном виде, окна были, но были запроектированы гнутые стекла. Даже на Сормовском заводе не смогли изготовить такие стекла, пришлось обращаться на какой-то Московский завод. А в процессе эксплуатации, видно, пришлось отказаться от передних окон вообще. Так что для ребенка восторг от речного путешествия через какое-то время проходил, и возникало желание поскорее бы доехать. Так что, когда “утюжок” иногда заменяли на “Эмочку” (а “Эмочек” в Московском пассажирском агентстве к 60-м годам стало примерно штук пятьдесят), это считалось удачей.

Потом, в более зрелые годы, таких проблем не было. Эти теплоходы не предназначались для развлекательных прогулок. Это были трудяги, развозившие “деловых пассажиров”, дачников, рыболовов от начала до конца навигации. При умеренной нагрузке, скажем, в осенний период, в салоне было вполне комфортно (кстати, в первоначальном проекте предусмотрен калорифер для обогрева салона). Эти теплоходы не ходили на экскурсии, а использовались только для обслуживания пригородных линий на канале. Самый дальний рейс – до Рождествено (это конец Пестовского водохранилища) – два (а может, три) рейса в день. Довольно частые рейсы до Тишково. Были и рейсы только по Клязьминскому водохранилищу с заходом в Пирогово. Этот маршрут был удобен для местных жителей и московских рыболовов, так как теплоход быстро доставлял всех в Хлебниково на электричку. Ходили теплоходы буквально от открытия до закрытия навигации. Окончательно все линии начинали работать с 15 мая. Они же и закрывали навигацию – я сам плавал, когда уже лежал снег. После ледостава можно было видеть около пристаней след во льду, – это совершался последний рейс. Замечу еще, что судов этого типа я никогда не видел на Москва-реке, хотя по некоторым данным из Сормова в Москву в 37-м году они следовали по Оке.

Как известно, названа эта шестерка судов была в часть летчиков Героев Советского Союза: “Чкалов”, “Громов”, “Байдуков”, “Беляков”, “Водопьянов”, “Коккинаки”. У меня в блокноте (запись 55-56 гг.) уже другие названия. Остался только “Чкалов” (справедливости ради надо сказать, что погибших оставили в покое), остальные получили птичьи имена: “Чайка”, “Сокол”, “Лебедь”, “Буревестник”, “Ласточка”. Потом были еще переименования – я видел теплоход под именем “Речник”. Как я уже говорил, иногда “утюжки” заменяли в пассажирских рейсах “Эмочками”, но окончательно они ушли с линий с появлением “Ракет”.

Некоторые из них продолжали работу на местных линиях вдали от Москвы. В 1965 году я встретил теплоход “Ласточка” на Волге – он обслуживал местную линию Мышкино – Углич (лето 1965 года я проводил под Угличем). Каждый день “Ласточка” будила меня раньше 6-ти часов утра – она шла вверх до Углича, вечером вниз до Мышкино. Днем совершала несколько небольших рейсов около Углича. Приятно было встретиться с “другом детства”. Не раз плавал на нем тогда по делам в Углич или обратно. Тогда было удобно: пароход из Москвы приходил в Углич днем часа в 2-3, а “Ласточка” отправлялась часов в 5 вечера. Пристаней на этой линии не было. Просто на берегу стоял столб с названием населенного пункта. Теплоход тыкался носом в берег, в передней части салона была сделана дверь – выходишь на нос, а с носа по трапу на берег. Теплоход очень подходил для этой линии.

Позже он попал в руки юных речников – база на Химкинском водохранилище. Он ходит по каналу до сих пор. Похоже, на него поставили новые дизели. Скорость стала гораздо большей, может быть, порядка 25 км/час. То есть в старости на судне удалось реализовать проектный потенциал. Еще один такой теплоход, может быть, сохранился на Навашинском заводе, на Оке. Совершенно случайно, с поезда (было это, правда, в 70-х годах) видел – идет по реке Навашинке маленький “утюжок” в сторону Мурома.

Второй тип обтекаемых теплоходов, несмотря на всю похожесть на “малые утюжки”, отличался от них качественно. Это были теплоходы типа “Леваневский”, настоящие прогулочные суда. На верхней палубе открытая под тентом палуба, где устраивались танцы, впереди большой салон с громадными окнами-прорезями. В проходах вдоль надстроек также были сиденья для пассажиров. В первоначальном проекте внизу предусматривались салоны с мягкими диванами, салон читальня, курительный салон, ресторан. Я мало путешествовал на этих судах – только когда они подменяли рейсовые теплоходы. Однажды плыл на теплоходе “Октябренок”, особенно не изучал судно, но помещений на нем было довольно много. Однако ресторана, читального салона я что-то не помню. Как и у однопалубных теплоходов, надстройки были выполнены из алюминия. Ширина судна, как и у “малого утюжка”, 6 м, но он был длиннее более чем на 10 м (длина 41,8 м), высота борта 2,3 м, осадка 1,3 м, водоизмещение 173 т, мощность двух дизелей марки 4СД 19/32 280 л.с., которые обеспечивали скорость 19 км/час, пассажировместимость 300 человек. Работа на прогулочных линиях имела свою специфику. Я написал раньше, что в воскресенье вся Москва двигалась на Северный речной вокзал. Но это при устойчивой хорошей погоде. А если затяжное ненастье, то заявок нет, и вся прогулочная флотилия стоит весь день у причала. Проходишь вдоль шеренг судов, и только слышно, как на ветру шкоты флагштоков бьют о мачты.

Самые популярные рейсы были до пристаней Солнечная поляна или Хвойный бор. Поближе – это пристань Горки на Клязьминском. Везде стояли симпатичные стальные дебаркадеры с “рубкой” наверху. Один такой сохранился до сих пор. К ним чалилось по несколько теплоходов. Однако самые дальние прогулочные рейсы до шлюза № 6 (это в Икше). В 60-е, 70-е годы я часто проводил лето на Икшинском водохранилище. В выходные, где-то к 11, 12 часам из Москвы подтягивались прогулочные суда. Ну, не более двух типа “Иосиф Сталин”, а остальные типа “Леваневский” и “Эмочки”. Иногда заполняли всю камеру. Прогулочная флотилия шлюзовалась, выходила из шлюза, разворачивалась в расширении между 5-м и 6-м шлюзами – и обратно. Примерно в 14 часов вся пачка выходила обратно на Икшинское водохранилище. В один из таких моментов я был на дамбе заградворот 108, и вот мне очень понравилось, как один мужчина в восторге сказал “парахадов то сколько, парахада пошли”. Многие речники часто употребляют слова с ударением на последнее “а”. Например, мачта, шлюза, порта. Мне так тогда понравились эти парахада, что я теперь так подписываю свои дневники с записями судов.

Более дальних рейсов судов типа “Леваневский” я не видел. Хотя раньше они были, – отец мне рассказывал, что до войны он еще студентом на таком теплоходе плавал до пристани Комсомольская (это перед 4-м шлюзом со стороны Москвы). В путеводителе 1955 года имеется фото такого судна у причала г. Дмитров. Думаю, пока канал был новинкой, люди охотно выдерживали многочасовое путешествие по шлюзам. Затем интерес пропал. Уже на моей памяти перестал работать маршрут до 6-го шлюза. Тут дело даже не в увеличении интенсивности движения судов, просто по пути у промежуточной пристани (а всегда была еще одна остановка кроме шлюза), где-нибудь на Солнечной поляне, да в погожий день, все шли на пляж, и пустой теплоход дальше не отправлялся.

Помню еще одну особенность этих судов. Это как вахтенный матрос попадал на бак. В отличие от маленьких утюжков, где обходились средними швартовыми, здесь нужно было подавать чалки с носа и кормы. Так вот в носовом обтекателе был люк, крышка откидывалась и из темного проема со второй палубы на бак спускался по лестнице матрос. Назывались эти шесть теплоходов, как и 150-местные катера, именами летчиков первых Героев Советского Союза. Названия этих судов всем известны, тем не менее, перечислю: “Леваневский”, “Ляпидевский”, “Каманин”, “Молоков”, “Слепнев”, “Доронин”. В дальнейшем кроме “Леваневского” всех переименовали. Новые названия: “Кашира”, “Голубь”, “Октябренок”, “Химки”. Вот только сейчас из “Ретрофлота” узнал соответствие старых и новых названий. До этого знал только, что “Химки” – это бывший “Ляпидевский”. Благодаря статье о капитане этого теплохода Александре Бодиной. Мне кажется, что я даже видел ее в детстве – все обращали внимание на женщину-капитана. И я вроде помню на фоне рубки причаливающего судна оживленное лицо, очень шел ей этот форменный берет. А в статье сказано, что водила судно она идеально. Ну, иначе женщине не пробиться на мостик. Да, на “Ретрофлоте” есть фото этого теплохода с носовым трапом. Видно, после канала теплоход “Химки” использовался где то на местной линии.

В общем, это были симпатичные, оригинальные и довольно удобные для прогулок суда. Они дольше всей канальской флотилии работали на прогулочных линиях канала. Последние два судна, “Леваневский” и “Голубь”, ушли во второй половине 70-х. К сожалению, фотографировать я их начал только в конце. А раньше это было столь обыкновенное зрелище для канала, что фотографировать как-то и не приходило в голову.

Наконец, теплоходы типа “Иосиф Сталин”. Наверное, самые прославленные и известные суда канальской флотилии. Фильмы с их участием (ну конечно, “Волга-Волга”), картины. На Северном речном вокзале есть колоннада, украшенная фарфоровыми тарелками с изображениями достижений тридцатых годов. Посмотрите, там Дворец Советов, московское метро, дирижабль СССР, стратостат, самолет полярной авиации, паровоз ИС (“Иосиф Сталин”) и, конечно теплоход типа “Иосиф Сталин”. Правда, изображен он в несколько нереальной обстановке, на фоне каких то Кавказских гор. Эти суда открывали канал Волга-Москва (2 мая 1937 г.). Имеется известная фотография, где три судна этого типа стоят напротив Кремля. Но это уже на Первомай следующего 1938-го года. В 1952 году теплоход И.Сталин специальным рейсом из Москвы открывал Волго-Донской канал.

Как известно, постройкой этих судов занимался завод “Красное Сормово”. Проект – проектного бюро этого завода, какое-то участие в проектировании принимали конструкторы киевского завода Ленинская кузница. Не так просто понять класс этого судна – с одной стороны оно прогулочное, с другой транзитное. Вверху имелись комфортабельные просторные каюты, отделанные кленом, чинарой, грушей и дубом, да еще ресторан на 100 мест, да еще киноконцертный зал. Сюда нужно прибавить переднюю застекленную веранду. Не знаю, было ли застекление в первоначальном виде, но я его уже не застал. Внизу, по-видимому, менее комфортабельные помещения: в носу общий кубрик на 18 пассажиров, затем 8 четырехместных кают. Затем трюм объемом 108 м3, машинное отделение, далее к корме каюты команды, столовая, парикмахерская, еще трюм 11 м3. Судно предназначалось для недолгих плаваний, например, от Москвы до Калинина.

Эти суда имели своеобразный внешний вид, их ни с кем не спутаешь. И все-таки в отличие от катеров “обтекаемого” типа они построены в традиционной манере. Это большие свесы, как у колесников – при ширине корпуса по ватерлинии 8,25 м, габаритная ширина – порядка 13,2 м. Для сравнения у теплоходов типа “Бородино” при габаритной ширине порядка 15 м ширина по ватерлинии 9,2 м, то есть примерно то же соотношение. Корпус у “Иосифа Сталина” стальной, сварной, надстройки деревянные. Главные двигатели – два дизеля 6-БК-43 мощностью по 350 л.с. Под закругленной кормой два руля и два гребных винта, которые находились в частично закрытых туннелях. Так что даже не слипе винты у этих судов увидеть было невозможно. На полном ходу за кормой судна возникало два мощных буруна – винты работали почти как водометы. Все это обеспечивало крейсерскую скорость порядка 20-21 км/час. Главные размерения: длина полная 72,35 м, ширина по ватерлинии 8,25 м, осадка 0,95 м, полная высота (от киля до верха рубки) порядка 10 м, водоизмещение 569 т. Число спальных мест для пассажиров – 305, экипаж – 41 чел. Для сравнения у теплоходов типа “Бородино” длина 89 м, у типа “Советская Конституция” (сормовской постройки 30-х годов) – 80 м. Ближе всего эти характеристики к современному теплоходу 305-го проекта, длина которого 77 м, а пассажировместимость (по проекту) 308-311 чел. Стоит обратить внимание на малую осадку “Иосифа Сталина”. Для сравнения – у “Бородино” от 1,6 до 2,2 м, у “Советской Конституции” 1,8 м, у 305-го 1,5 м.

В 60-х, 70-х годах эти суда можно было постоянно видеть на водохранилищах канала или у причалов Северного вокзала. А вот сплавать на таком теплоходе мне удалось только один раз. И то случайно. Где-то в 57-м году мы с отцом на пристани Солнечная поляна размышляли, как бы добраться до Москвы. И вдруг подошел теплоход (может быть, он ходил до 6-го шлюза), забрал своих пассажиров, а также всех желающих. Это была первая моя поездка на большом теплоходе. Я не уходил с палубы. По сравнению с утюжками, где все время нужно было перешагивать через чьи-то ноги, здесь простор. И скорость. Эти суда, почему-то всегда шли полным ходом, даже по каналу. При этом “тащили” по берегам мощную волну, в которую часто попадали купающиеся. Помню, и я попал в такую волну от самого Иосифа Сталина. У пристани Степаньково еще мальчишкой, барахтался возле берега – вдруг идет большой теплоход. Ну, разинул на него рот, волна подхватила, и я пошел считать береговые камни. Сразу научился обращать внимание на это явление. Ну, а тут с борта теплохода интересно было наблюдать, как другим достается, и мимо несутся берега – до берега ведь всего метров 20. Дошли мгновенно – час с небольшим, и вот уже Северный речной вокзал. Это хорошо, но было и другое – во первых, еще когда входил на судно, заметил, что возле пролета открыт люк трюма и из него доносится сильный запах тухлятины. Он распространялся по всем внутренним помещениям. На корме хорошая площадка для танцев, да вот хлопьями летит сажа из трубы. В общем, впечатление такое, что здорово запущен теплоход, а ведь тогда ему было всего двадцать лет.

Вообще у меня тогда сложилось довольно пренебрежительное отношение к этим судам. И не только в результате этого плавания. Просто я не мог понять – судно с каютами, с условиями для транзитного плавания используется почти исключительно на прогулках. Среди прогулочных катеров они выглядели как дядьки-переростки в пятом классе. В то время уже появились суда 588 проекта, для меня они были эталоном озерно-речного судна. Идет навстречу такое судно, и вы видите вертикаль – судно своими палубами-ярусами стремится вверх, а этот старый лайнер как будто расплющивается вдоль плоскости воды. В общем, что нормально для колесника, то не хочется видеть у теплохода. Кстати, эти выносы бортов у теплоходов типа “Иосиф Сталин” подкреплены снизу стальными подкосами. На малом ходу (например, при обороте между шлюзами в Икше) купающиеся ребята, кто посмелей, хватались за эти подкосы и катались.

Теперь я жалею, но тогда мало обращал внимания на эти суда, мало фотографировал. Когда пришла пора мне самому катать своих детей, старался не попасть на старый теплоход. В семидесятые годы появилась линия массового катания в Бухту радости. Место это одно из лучших на канале. Отправлялись суда от Северного речного вокзала каждый час (первое отправление часов в 11, последнее из Бухты радости часов в 8 вечера). Купил билет, и можешь целый день отдыхать, а возвращаешься любым теплоходом. Рейсооборот здесь получался 4 часа, ходили один-два теплохода типа “Иосиф Сталин”, остальные добавлялись из транзитных, перестаивающих между рейсами. Так вот я, помню, плавал на “Валерии Чкалове” (проект 26-37), когда он был флагманом Московского речного пароходства, на только что пришедшем из Австрии “Василии Сурикове” (кстати, тогда его стихийно испытали на максимальную нагрузку), а вот на старичка старался не попадать.

Итак, канальские лайнеры использовались почти исключительно для коротких прогулок, но каюты даже на такие рейсы продавались. Не знаю как на заказные прогулки, а вот до Бухты радости давалось даже объявление о продаже билетов в каюты (рейс менее трех часов!) в транзитной кассе Северного речного вокзала. Ходили они также в суточный рейс до Большой Волги, я свидетель этого. Но это было довольно давно – в моей памяти более поздние времена, когда эту линию обслуживали теплоходы 588 проекта Московского речного пароходства (“Иван Сусанин”, “Серго Орджоникидзе”). Теплоходы отправлялись в субботу от Северного речного вокзала в 19.00, в воскресенье примерно в 7 утра судно выходило в Московское море, удалялось на несколько километров. Затем оборот, короткая стоянка у пристани Большая Волга и – целый день по каналу. Правда, в конце вроде была остановка в Хвойном бору. Часто из-за тумана судно не добиралось до конечного пункта – не беда, разворачивались раньше и в Москву прибывали вовремя. Сейчас от той линии остался самый короткий вариант – это рейсы до Хвойного бора с ночевкой.

На Москва-реке видел лайнеры только два раза. Первый раз – на параде в честь 50-летия Октября (1967 год). Тогда на ноябрьские праздники в районе Кремля поставили флотилию судов. Вот забыл, то ли “Владивосток”, то ли “Михаил Калинин” (но только один лайнер) стоял напротив Кремля, здесь же рядом катамаран “Отдых” (тот, что сейчас работает в Волгограде) и какой то “Омик”. Это не похоже было на парад 1938 года – тут была очень разнотипная флотилия. Вот судите сами: напротив гостиницы “Россия” стояли “Речной-21” (он только что пришел в Москву, единственный “Речной” Московского речного пароходства, не построенный на Нагатинском заводе), затем “Нева-1” (только что построен в Ленинграде – головной теплоход проекта Р-35 и прототип проекта Р-51 “Москва”). Теперь, выше Каменного моста – 600-тонный танкер (пароходство “Волготанкер”), перед Крымским мостом новенький “Дунайский-57” (это единственный раз, когда я видел “Дунайский” в этой части реки), напротив парка культуры ледокол “Двина” (Московское речное пароходство,16 проект) и около Нескучного сада – новенькая “чешка” “Краснослободск” (Волжское объединенное речное пароходство, проект 21-88).

Второй раз (где-то году в семидесятом) лайнер “Михаил Фрунзе” появился совершенно неожиданно для меня. Я стоял на Краснохолмском мосту (москвичи знают – мосты у нас невысокие) и вдруг мост как бы поехал – из под него вылезает эдакое футбольное поле. Схватился за фотоаппарат, – а что снимать-то широкую палубу, на которой одиноко стоят маленькая рубка и небольшая труба, а на корме нет даже названия (посмотрите фото – там же только ярусы палуб и леерное ограждение). Ну, отбежал в сторону, так чтобы видно было название на борту, – пару раз щелкнул вдогон. А позже выяснил, что “Михаил Фрунзе” делал тут на Москва реке. В московское газете появилась критическая статья – писали пассажиры парохода 737-го проекта, который совершал рейс от Южного вокзала до Константинова. Дело было в сентябре, ночью был туман, так что утром они прибыли не в Константиново, а в Коломну. Вышли на Оку и встали у пристани Щурово (здесь тогда была бункеровка пароходов). Ну, пароход стоит, пассажиры волнуются – подсчитывают, когда они теперь будут на месте. Спрашивают капитана, что стоим, тот отвечает – ждем теплоход “Михаил Фрунзе”, который следует за нами, да первый раз по этому маршруту. Будем его сопровождать. Ну, действительно, не прошло и двух часов, как появился лайнер. Так самое обидное в том, что он все-таки пошел в Константиново один, а пароход постоял еще пару часов в Щурове и отвалил на Москву. Я тогда очень удивился, что такой теплоход прошел по москворецкой системе (тогда были еще старые земляные шлюзы), но если посмотреть характеристики лайнера – ничего удивительного, он приспособлен к мелкой воде. Правда, больше я не слышал, чтобы они совершали рейсы на Оку – может, это был единственный опыт.

Итак, их было четыре лайнера – “Иосиф Сталин”, “Михаил Калинин”, “Клим Ворошилов”, “Вячеслав Молотов”. Когда я стал вести записи, их осталось только три. У меня они были записаны так: “Иосиф Сталин”, “Владивосток”, “Михаил Калинин”. Затем “Иосиф Сталин” переименовали в “Михаил Фрунзе”. Ни у кого не мог узнать, куда делся один теплоход (я думал, что исчез “Клим Ворошилов”). Это была, наверное, тайна – только из “Ретрофлота” я узнал, что “Михаил Калинин”, который я видел в детстве и позже – это разные суда. И что первый “Михаил Калинин” сгорел в Белом городке. Списали лайнеры, где-то после 1975 года. Мне говорили, что один из них видели на Оке выше Коломны в качестве плавучей базы отдыха.

Вот, пожалуй, все, что я помню о канальской флотилии.

 

Владислав Прокофьев. Москва, май – июнь 2003 г.

Источник – Газета “Флот и круизы. Вестник “Инфофлота”.

Второй сталинский канал открыт!

Воплощена в жизнь еще одна мудрая идея вдохновителя и организатора великих побед социализма товарища Сталина: на канале Москва – Волга открывается нормальное пассажирское и грузовое движение. Это уже второй сталинский канал, второе звено исторического плана соединения советских морей внутренними глубоководными магистралями.

Первым звеном этого плана был Беломорско-Балтийский канал имени Сталина, давший возможность нашим пароходам по новому пути длиной в 228 километров попадать из Ленинграда в Белое море, не огибая Скандинавский полуостров. Историческое решение о строительстве канала Москва – Волга было принято в 1931 году июньским пленумом ЦК ВКП(б) по докладу товарища Л.М. Кагановича. Строительство началось в сентябре 1932 года. Конкретный план строительства и освоения канала, являющегося частью плана генерального переустройства столицы и системы речных путей СССР, был намечен постановлениями Совнаркома СССР и ЦК ВКП(б) от 28 сентября 1935 года. Таким образом, с момента начала строительства до сдачи канала в эксплуатацию прошло всего четыре года и восемь месяцев. Срок для такого грандиозного сооружения исключительно короткий.

Канал Москва – Волга одновременно разрешает три важнейшие задачи: создан глубоководный судоходный путь, соединяющий нашу столицу с Волгой; обеспечивается полное и бесперебойное снабжение волжской питьевой водой трудящихся Москвы и растущая потребность в воде промышленных предприятий столицы; Москва-река и ее притоки получают для своего освежения и обводнения дополнительное количество воды.

Завершение строительства канала – одного из крупнейших гидротехнических сооружений в мире – триумф сталинской индустриализации, выражение технического могущества нашей страны.

Что же дало возможность вести это грандиозное строительство боевыми темпами, преодолевать трудности в ходе самого строительства, в срок завершить качественно отличные сооружения, красиво их архитектурно оформить и ВЫПОЛНИТЬ всю работу без перерасходов по утвержденной правительством смете?

Первым и важнейшим условием нашего успеха является то, что Центральный Комитет большевистской партии, Совет Народных Комиссаров СССР и особенно лично товарищ Сталин проявляли исключительную заботу, внимание, оказывали помощь, поддержку коллективу строителей. Коллектив чувствовал в своей практической работе энергичную помощь и заботу о стройке и со стороны товарищей Молотова, Кагановича, Ежова и Хрущева. Сталинская забота вдохновляла нас, и мы работали с максимальным подымем и энергией.

Второе условие, обеспечившее победу строителям канала, заключается в том, что за годы исторических пятилеток, под руководством товарища Сталина, создана могучая социалистическая индустрия. Советские заводы дали нашему строительству сложнейшие механизмы. На стройке работали 171 экскаватор, 191 гидромонитор, 1600 автомобилей, 225 паровозов, 2113 железнодорожных платформ, 240 бетономешалок, 1100 электровибраторов, 5750 электромоторов и т.д. и т.д.

Третье условие победы строителей – создание нашей страной прекрасной технической интеллигенции. Молодые инженеры-энтузиасты, пришедшие на канал прямо со студенческой скамьи, сумели эффективно организовать труднейшие технологические процессы, разумно сочетать труд тысяч людей с работой механизмов. Канал Москва – Волга построен исключительно советскими инженерами, советскими механизмами, из советских материалов. По всей 128-километровой трассе нового водного тракта – от Иваньково до столицы – красуется марка отечественных заводов. Строители ли канала обошлись даже 6ез консультации и экспертизы иностранных специалистов. Больше того, Волжская намывная плотина, и Сестринские намывные дамбы могут служить неплохим образцом для иностранных специалиста.

На стройке канала, наряду с инженерами, техниками, наркомвнудельцами, вольнонаемными рабочими и служащими, работали (преимущественно на массовых земляных и других работах) тысячи заключенных, осужденные за различные преступления. Многие из них стахановским честным трудом искупили свою вину перед народом, заслужили льготы, многие бывшие преступники получили здесь путевки в жизнь.

Четвертое условие, обеспечившее успех работы, состоит в том, что канал строила вся страна. Десятки фабрик и заводе с любовью и заботой изготовляли сложнейшие механизмы, агрегаты, затворы шлюзов, моторы и различные строительные материалы.

Сталинский заказ для канала выполняли рабочие, инженеры и техники предприятий Москвы, Ленинграда, Харькова, Краматорска, Днепропетровска, Коврова, Вольска, Урала, Новороссийска…

Пятое условие успешного завершения стройки – огромная помощь со стороны железнодорожного транспорта, возглавляемого сталинским наркомом Л.М. Кагановичем. Достаточно сказать, что стройку завезено около миллиона вагонов цемента, железа, горючего, камня, песка, гравия, леса и других грузов.

Канал Москва-Волга – машинный канал. Он представляет сложный комплекс двухсот с лишним различных сооружений. Трасса его пролегает через гряду Валдайской возвышенности, образуя как бы огромную водную лестницу. Волжская вода к Москве идёт не самотеком, а перекачивается с одной ступени на другую мощными насосными станциями. Таких станций на канале пять. Они расположены у второго, третьего, четвертого, пятого и шестого шлюзов. Строителями канала сооружено 11 шлюзов, 3 железобетонных и 8 земляных плотин, 6 земляных дамб, 8 гидростанций, 7 железнодорожных и 12 шоссейных мостов, 2 тоннеля, пассажирский вокзал, 9 пристаней и целый ряд других сооружений. Чтобы иметь представление об объемах строительства, надо вспомнить следующие цифры. Земляных работ произведено 151 миллион кубометров. Бетона уложено три миллиона кубометров. Для стройки канала потребовалось 850.000 тонн цемента, 110.000.000 штук кирпича, около двух миллионов кубометров камня, свыше пяти миллионов кубометров гравия и т.д.

Сегодня у строителей канала – большой праздник. С радостью подводят они итоги исполинской стройки. С радостью и гордостью встречают новое задание партии и правительства, доверяющих сплоченному коллективу сооружать новый гигантский гидротехнический узел на Волге.

Строители канала горят желанием это новое задание партии, правительства, товарища Сталина выполнить еще лучше, чем даже такой колосс, как канал Москва-Волга.

 

Подготовил М.И. Буланов по материалам печатных изданий 1930-х годов. Статья взята с

Записки уцелевшего – канал Москва-Волга

Отрывок из воспоминаний “Записки уцелевшего” С.М. Голицына, работавшего вольнонаемным на строительстве канала Москва-Волга.

КАНАЛ МОСКВА — ВОЛГА

1.

Приехав в Дмитров, я рассказал двум-трем работникам Канала, что должен идти на прием к самому Фирину. Они меня предупредили, что он обязательно пожелает меня видеть и будет расспрашивать и чтобы я не робел.

Я поднялся на гору в Борисоглебский монастырь. На втором этаже каменного дома — бывших монастырских келий — в большой комнате за столиками перед двумя дверьми сидело двое. На левой двери была таблица с золотыми буквами: «Начальник строительства канала Москва—Волга Л. И. Коган», на правой двери—«Начальник Дмитлага и заместитель начальника ГУЛАГа С. Г. Фирин».

Перед правой дверью за столиком сидел невысокий военный, он оглядел меня тем безучастно-холодным взглядом, с каким глядят следователи на заключенных. Его фамилия, а вернее псевдоним, была Онегин. Когда я назвал Буланова, он сразу оживился, записал мою фамилию, встал и прошел за дверь, тотчас же вернулся и коротко мне бросил:

— Пройдите.

Я вошел в просторный кабинет, показавшийся мне роскошным, с креслами, с диванами, с большим столом для заседаний. Сейчас у разных главнюков кабинеты куда роскошнее. За огромным столом в кресле сидел толстый военный с четырьмя ромбами в петлицах, черноволосый, с крупными еврейскими чертами лица. Его красивые черные глаза уставились на меня. Покачиваясь в кресле, он долго и молча смотрел на меня, словно гипнотизировал. Наверное, так смотрят ужи на застывших от страха лягушат. Сперва я тоже смотрел ему в глаза, но не выдержал и опустил. Он протянул мне свою чересчур мягкую, как батон хлеба, руку.

Привожу разговор почти дословно. Такое не забывается.

— Князь Голицын изволил пожелать поступить на работу на Канал?— спросил всесильный чекист.

— Да, — пролепетал я, — мне больше некуда. В Дмитрове живут мои родители.

— Почему же вы, когда вам в отделе кадров отказали, не обратились прямо ко мне, а сунулись окольными путями?

— Я считал, что это совершенно безнадежно. Фирин протянул руку к странной конструкции металлической штуковине с трубкой на конце — не иначе, как изобретение заключенного горемыки-инженера. Я таких штуковин ни раньше, ни позднее не видывал.

— Начальника отдела кадров,— бросил Фирин в трубку, а через несколько секунд добавил:—Сейчас к вам явится князь Голицын, оформить его.— В трубке что-то зашуршало в ответ.— Я повторяю, оформить князя Голицына!—добавил Фирин, повысив голос.

Он отодвинул штуковину, вторично протянул мне свою мягкую руку и милостиво, как вельможа крепостному крестьянину, изрек:

— Желаю удачи.

Я поблагодарил и помчался в бюро наблюдений к Угинчусу, оттуда с бумажкой «О. К. прошу оформить» поспешил в отдел кадров. Там Осипов увидел меня через загородку, узнал и, не обращая внимания на стоявшую очередь, крикнул:

— Голицын, давайте заявление и документы! И через каких-нибудь полчаса, заполнив восьмистраничную анкету, я стал участником великой стройки. Осипов дал мне подписать одну, напечатанную типографским способом узкую бумажку с грифом «сов. секретно». Привожу текст приблизительно: «Обязуюсь никогда, никому, даже самым близким родным ничего не рассказывать о данном строительстве. Если же это обязательство нарушу, меня ждет суровое наказание по статье такой-то Уголовного кодекса, как за разглашение важной государственной тайны».

Такую бумажку подписывал каждый поступающий на строительство, она подшивалась к его личному делу.

2.

Прежде чем повести рассказ о своей работе на Канале и о тех, с кем я там встречался, попытаюсь немного разъяснить, что это за система ГУЛАГ, как она была организована и как армии заключенных работали на великих стройках социализма.

Тогда о той системе большинство населения мало что знало, например, родные моей жены одним ухом слышали только о Дмитлаге. А те молодые энтузиасты, кто ехал на стройки добровольно, подписывали грозные бумажки «сов. секретно» и, работая рядом с заключенными (для краткости они назывались зеки), держали языки за зубами.

А зеков набиралось все больше и больше. Сейчас мало кто слышал об одном из самых страшных законов тех времен — о законе от 7 августа 1932 года, его так и называли — «От седьмого-восьмого». За хищение государственной и колхозной собственности даже в самых ничтожных размерах — потрясли мальчишки яблоки во фруктовом, бывшем помещичьем, а ныне колхозном саду, скосили снопик сена, срезали десяток колосков ржи или пшеницы — сажать. А если «преступники» были старше двенадцати лет, то получали десять лет сроку. Таких мальчишек было полным-полно в лагерях.

Легендарный бывший валютчик Френкель, превратившийся в чекиста с четырьмя ромбами, изобрел страшную потогонную систему на Беломорканале. Выработал зек норму на лесоповале, на земляных работах, получай пайку, не выработал — пеняй на самого себя. Фирин, занимавший на Беломорканале одну из руководящих должностей, разработал систему перевоспитания уголовников усердным трудом, так называемую «перековку». За хорошую работу срок сокращался. Это называлось «зачеты». У зеков теплилась надежда: будешь стараться— и скорее освободишься. И на Беломорканале, и в Дмитлаге выпускалась специальная еженедельная газета, которая так и называлась—«Перековка». Фирин числился ее редактором. Зеков там называли «каналоармейцами», но в жизни это их наименование не привилось.

Дмитлаг в сравнении с другими лагерями был на привилегированном положении. И спецодежда выдавалась лучшего качества, и баланда варилась питательнее. Таких ужасов, как на Колыме, на Воркуте и в других лагерях, в Дмитлаге, кажется, не было. Зеки не выглядели изможденными доходягами, о каких рассказывают Варлам Шаламов, Анатолий Жигулин и другие бывшие узники. Начальство Канала учитывало, что до Москвы недалеко и всегда может заглянуть кто-либо из высокого руководства.

О том, что на многих других стройках работают зеки, не писали, не говорили. Только о Беломорканале, а позднее о канале Москва — Волга попадались статьи в газетах. Много писали о воспитательной работе среди зеков. Сам Фирин часто бывал в бараках, беседовал, разговаривал блатным языком, знал блатные песни и был у бывших воров весьма популярен. Однажды у него ухитрились украсть револьвер.

Был он человек, разбирающийся в искусстве, хаживал в московские театры, бывал у Максима Горького и вместе с двумя-тремя чекистами приударял за невесткой писателя Надеждой Алексеевной. Обо всем этом рассказывал брату Владимиру Корин. По инициативе Фирина организовывались в лагерях труппы артистов-зеков.

Ну, а меня он пожелал увидеть, наверное, из самого элементарного любопытства.

Воспоминания о Канале должен был бы написать бывший зек. Надрываясь, тянул он тачку с выкопанным грунтом, называемую Марусей, и, считая зачеты, жил надеждой на свободу. Но о таких воспоминаниях я не слышал, поэтому и пишу. А я был вольнонаемным, разговаривать с зеками мне строжайше воспрещалось, обращался я к ним только по делу, с опаской оглядываясь, брал у них письма, чтобы опустить в почтовый ящик.

Каждый отдельный строящийся «объект»—шлюз, насосная станция, отрезок самого канала — окружался колючей проволокой в два ряда, вдоль проволоки через определенное количество метров высились вышки с обозрением во все стороны, там торчали часовые, презрительно называемые «попки», а пространство, окруженное колючей проволокой, называлось «зона»; внутрь можно было войти только через вход—«вахту». Там часовой проверял пропуск, пропускал машины с грузом. Впрочем, грузовые машины в большом количестве появились лишь на последнем году строительства, а до того было много лошадей, запряженных в грабарки. В основном вывозка грунта производилась «пердячим паром», то есть зеками, один брался за две ручки Маруси сзади, другой зацеплял ее крюком спереди. Так и тащили вдвоем в гору, стараясь изо всех сил, чтобы норму выполнить.

Сколько было на Канале зеков? Цифра эта держалась в сверхстрожайшей тайне, лишь немногие вольнонаемные ее знали. Шептались, что сперва их было свыше пятидесяти тысяч, к концу строительства выросло до полутораста тысяч. Только в архивах о тех цифрах можно узнать доподлинно.

В 1987 году по случаю пятидесятилетия окончания строительства некоторые наши газеты и журналы опубликовали очерки. Я их читал и скрежетал от злости. Бойкие борзописцы писали о капитанах теплоходов, о диспетчерах, о других лучших работниках пароходства, писали о первом главном инженере Фидмане и его помощнике Семенове, писали о механизации чуть ли не сплошной, называли количество экскаваторов, других механизмов. Еще раз повторяю: механизация пришла лишь на последнем году строительства, а копали Канал люди, и не просто рабочие, а зеки.

Вот о них-то, о несчастных, ни в одном очерке не было обронено ни одной фразы. А печатались очерки в самый разгар перестройки. Это же кощунство, подлинное глумление над памятью тех, кто на Канале трудился, над памятью тех, чьи кости лежат в земле сырой на его берегах! И пусть мои строки хоть в малой степени приоткроют завесу о судьбе несчастных.

Ну, а раз в юбилейных очерках не упоминалось о зеках, значит, не говорилось и о всем огромном аппарате Дмитлага. О его начальнике Фирине я уже рассказывал. Начальник строительства Коган перед ним выглядел бледной фигурой. В аппарат входили: КВЧ — культурно-воспитательная часть, УРЧ — учетно-распределительная часть и многие другие.

Начальниками там были гепеушники, а подчиненные — зеки, называемые «придурками», их отбирали из уголовников. И был страшный Третий отдел, ГПУ в ГПУ, чьи работники тайно следили и за зеками, и за вольнонаемными, вербовали из тех и из других тайных осведомителей-стукачей.

Почему-то в тех очерках почти не упоминается имя выдающегося руководителя, которого называли душою Канала. Главный инженер Сергей Яковлевич Жук никогда не сидел, занимал должность зама еще на Беломорканале и вместе со всем тамошним инженерным составом прибыл в Дмитров, когда малым числом вольнонаемных только-только начиналось строительство. О нем я еще буду рассказывать.

3.

Бюро наблюдений занимало две комнаты в отдельном маленьком белом домике на отлете от управления строительства, на восточном краю Дмитрова, возле села Подлипечья. В этот центр перевезли с Беломора несколько деревянных зданий проектного отдела, клуб, столовую ИТР, построили целый городок двухэтажных деревянных домов и также окруженный колючей проволокой городок зеков — служащих, инженеров, техников и придурков.

Эти зеки были привилегированные, имели пропуска, могли ходить по территории центра, но обязаны были на ночь возвращаться в общие бараки. Многие из них ходили в пиджаках с галстуками, никак и не догадаешься, что они зеки, иные из них занимали ответственные должности. Таков, например, был замнач отдела геологии профессор Соколов, бывший работник Московского геологического комитета, посаженный вместе с моей сестрой Машей. Но ее выпустили, а ему дали десять лет. Однажды он решил рискнуть и поехал в Москву на похороны матери. А в поезде гепеушники всегда бдительно проверяли документы. Соколов думал: он в шляпе, в хорошем пальто — они пройдут мимо. А на обратном пути «засыпался». И пришлось ему две недели днем руководить из своего кабинета, а на ночь отправляться в холодный карцер.

На самом строительстве был официально узаконен десятичасовой рабочий день, выходной раз в декаду. В управлении полагалось сидеть восемь часов, потом три часа перерыв, и опять садись на свое место и вкалывай, пока начальник отдела сам тебя не отпустит. А если работа срочная, он мог отпустить и в полночь, и позднее. Парадокс: в геологическом отделе служащие — члены партии и комсомольцы — отпрашивались у зека профессора Соколова.

Только один вечер перед выходным бывал свободен. Вольнонаемные его очень ценили. У Сергея Сергеевича Баранова на такие вечера собиралась целая компания бывших заключенных, ходили туда мой брат Владимир с женой Еленой и моя сестра Маша. Там выпивали, Елена пела под гитару. И она, и Маша были очень привлекательны, и все мужчины разделялись на две партии — поклонники одной и поклонники другой. Было там очень весело. Я пошел туда только однажды, больше не ходил. Не хотелось покидать Клавдию, сидевшую с маленьким Гогой, да и мои чтения вслух, теперь столь редкие, мы очень любили. И еще была причина: сработал страх — наверняка среди компании Баранова кто-то являлся стукачом.

И я был прав. Арестовали из той компании двух бывших беломорцев, помощника Баранова, сына священника Покровского и авиаконструктора Раевского.

Я получил пропуск на все строящиеся сооружения Канала. В первый же день Угинчус меня послал на шлюз № 3, находившийся близ станции Яхрома.

Была осень 1935 года, грязь стояла везде жуткая, но мне выдали сапоги и короткий полушубок — полуперденчик. То я видел строительство только из окна вагона, а теперь прошел в зону и впервые лицом к лицу столкнулся с массой зеков. По грязи в дождь и в ветер они тянули тачки-Маруси, лица у всех были серые, напряженные от натуги, ко всему безразличные. А я щеголял в новом полушубке и в новых сапогах.

Побежал лейтенант, размахивая руками, крича:

— Расходись, расходись в стороны.

Я так и обомлел. По грязи вышагивала группа военных в голубых с красными околышами фуражках, впереди шел высокий, худощавый, без знаков отличия, сзади — несколько толстых, у каждого в петлицах плащей краснело по четыре, по три, по два ромба. Между прочим, на Канале начальство считали по количеству сидевших на их петлицах ромбов, говорили — столько-то ромбов приперло.

Я так и обомлел, узнав по фотографиям, по огромному пятиметровому портрету над третьим шлюзом: сам Ягода!

У Серова есть картина: впереди размашисто шагает высокий царь Петр, а сзади, толкая друг друга, спешат толстые вельможи. Мне представилось в точности такое же зрелище — повелитель впереди, сзади не менее тридцати ромбов. И был его огненный взгляд гневен, как у Петра. Я уставился на всесильного вершителя судеб миллионов и вдруг услышал голос:

— Здравствуйте, Голицын!

Я оглянулся. В толпе советских вельмож трусил по грязи Фирин. Он меня первый узнал, я приставил руку к своей кепке. Процессия прошла в трех шагах от меня, я мог следовать дальше.

Забегая вперед, расскажу: когда весной 1937 года строительство Канала заканчивалось, моя сестра Маша на той же станции Яхрома увидела в трех шагах от себя самого Сталина с большой свитой. Они перешагивали через железнодорожные пути. Ее поразил темный цвет его лица и что он был совсем коротышка. С какими вождями он шел, она не обратила внимания и смотрела только на него.

С того знаменательного дня, со дня приезда великого вождя на Канал, началась совершенно головокружительная карьера начальника работ Яхромского района молодого инженера А. Н. Комаровского. Сталин явился туда внезапно, начальника района Афанасьева не было, объяснения давал Комаровский. После осмотра шлюза № 3 Сталин позвал Комаровского в свою машину, поехали на шлюз № 4 во Влахернскую, ему так понравился толковый инженер, что он его рекомендовал повысить в должности. После войны Комаровский ведал всем строительством НКВД, окончил жизнь замминистра обороны.

4.

1935 год был первым годом после отмены карточек, так осложнявших жизнь всем гражданам нашей страны и жизнь моих родителей и брата с семьей. Сталин бросил крылатый лозунг, тут же подхваченный газетами: «Жить стало лучше, жить стало веселее». А на самом деле арестовывали куда больше народу, нежели раньше.

А следующий, 1936 год известен новой конституцией с гарантией всевозможных свобод, а на самом деле мало что изменившей в жизни людей. Лишенцам вернули избирательные права. Отец мой больше не подавал заявлений о восстановлении, но анкетный вопрос «лишались ли вы или ваши родственники избирательных прав, где и когда?» исчез много спустя после войны. И дети продолжали отвечать за «грехи» родителей.

Много ли человеку нужно? Клавдия и я были счастливы в отдельном маленьком домике на улице Семенюка, недалеко от квартиры родителей. Она ходила в «канальский», недоступный для обыкновенных граждан продовольственный магазин, нам привезли мелко наколотые дрова, ежедневно старик-зек доставлял нам воду.

Клавдия почувствовала себя беременной. Боже, какой поток негодующих уговоров всех пятерых ее сестер низринулся на нее! Доводы казались обоснованными:

— У вас ни кола ни двора, заработок мужа мизерный, как вы собираетесь дальше жить? Сейчас же делай аборт!

А мы с Клавдией как люди верующие отвечали:

— Не хотим убивать своего ребенка. Будет у нас второй сын…

В бюро наблюдений мне поручили следить, как ведут себя строящиеся бетонные и земляные сооружения на участке Канала от станции Яхрома до станции Икша. Раз в месяц с помощью сверхточного (прецизионного) нивелира я определял, на сколько миллиметров данное бетонное сооружение дает осадку. На этом участке строились четыре шлюза, четыре насосные станции, одна земляная плотина и несколько мелких сооружений. Для наблюдений — не появляются ли на стенах сооружений трещины, не просачивается ли где вода — отобрали четверых зеков, особо добросовестных. А кому можно вполне доверять? Здравый смысл подсказывал: бывшим священникам и бывшим комсомольцам. Так в моем подчинении оказались трое батюшек и один секретарь комсомольской организации. Батюшки с виду никак не отличались от прочих зеков, ходили в такой же спецовке, также бритые, с коротко стриженными головами. С ними у меня отношения никак не завязывались, они меня явно опасались. Все трое очень старались, они знали, что при малейшем просчете их вновь вернут на общие работы. Я с ними встречался раза два в неделю, отбирал у них записи в блокнотах, выдавал новые блокноты, иногда один из них вел меня показывать какой-либо изъян в сооружении. А четвертый наблюдатель по фамилии Корюковец был раньше секретарем комсомольской организации в одном из сельских районов Украины. Я с ним крепко подружился; за что он получил пять лет — не помню. Он вел наблюдения на шлюзе № 5, который находился в двух километрах к северу от станции Икша.

Этот шлюз доставил немало хлопот руководству Канала. Сперва геологи никак не могли указать, где его строить. Начали копать котлован позднее, чем на других шлюзах, его постоянно заливало водой. На этом шлюзе вовсю применили механизацию — бетон подавался по самодвижущимся транспортерам, грунт выкапывали экскаваторами. И, естественно, именно туда возили разных вельмож, фото- и кинокорреспондентов.

Рабочее время у меня так распределялось: с утра катить на поезде обычно до Икши, реже на Яхрому и Влахернскую, возвращаться в Дмитров, наскоро дома обедать и весь вечер сидеть в белом домике бюро наблюдений…

И хоть был я молод, а утомляла меня моя лямка чрезвычайно. Не только для зеков, но и для вольнонаемных вся система ОГПУ — НКВД была настолько потогонна, что я понял: пока в этой системе подвизаюсь, мне придется отказаться от своей мечты стать писателем. Оставалось надеяться на лучшее будущее. Увы, уж очень неопределенным казалось это далекое будущее…

Вечера я проводил в самом бюро наблюдений. Обстановка была там самая гнетущая. В первой комнате сидели два-три молодых инженера. Два-три техника вроде меня, двое или трое зеков, во второй — сам Угинчус, то углублявшийся в чертежи и таблицы, то вычислявший разные теоретические формулы.

Ни с кем я близко не сходился, крепкая канальская дисциплина запрещала разговоры, слышались лишь отдельные реплики вроде: «Подайте, пожалуйста, рейсшину» или «Вы не видели, куда девался мой карандаш?». Расходясь, говорили о погоде, о меню в столовой для вольнонаемных, коротко прощались…

Лет сорок спустя я встретился с одним из бывших сослуживцев — Николаем Петровичем Булаевским; он стал профессором в Твери. А на Канале его столик находился рядом с моим. Я не знал тогда, что он был сыном зека, известного ученого-гидротехника, иначе говоря, сыном врага народа. Мы вспоминали, что в годы молодости друг другу не доверяли. От этого недоверия гнетуще действовала на всех нас обстановка. Мы знали, что среди нас кто-то непременно являлся стукачом, только не догадывались, кто именно, и думали на каждого.

Был тогда секретарем в бюро некий зек, фамилии не помню, сидевший за изнасилование малолетней и потому внушавший нам чувство гадливости, как к двухвостке. Видимо, именно он подбросил ко мне однажды на столик Евангелие, я сразу понял, что это провокация, и тут же положил книгу на этажерку. Оказывается, и Николаю Петровичу тоже было подложено Евангелие.

Будешь в такой обстановке держать ухо востро…

Подобная провокация произошла с моим четвероюродным братом Михаилом Раевским уже во время войны. Он окончил математический факультет университета, стал любимым учеником академика Лузина, защитил кандидатскую диссертацию, ему прочили блестящее будущее, он женился, у него родился сын, он был счастлив. Но его старший брат Сергей томился в Воркуте. Нашелся завистник и подложил Михаилу на письменный стол книгу «Mein Kampf» Гитлера. Он ее стал перелистывать, вошли сослуживцы… поинтересовались, что он читает. И через несколько дней его арестовали, и он погиб в лагерях, его мать и сестру сослали в Сибирь, обе они там вскоре умерли…

5.

На выходные дни Клавдия и я иногда ездили в Москву к ее родным, сына с собой на полотенце и — айда на поезд. Если же на выходной мы оставались в Дмитрове, то приглашали на обед моих родителей. Я настаивал на зубровке или на зверобое водочку, отец выпивал рюмку, мать — самую капельку. Клавдия угощала разными деликатесами. Мои родители очень любили эти редкие обеды вместе.

Приезжая в Москву, мы останавливались у родителей Клавдии. Ее отец Михаил Васильевич был видный, высокий, очень похожий на Бисмарка старик. До 1931 года он с женой жил в Воронеже в собственноручно построенном доме, работал железнодорожным кондуктором. Один за другим его многочисленные дети переезжали в Москву, они и отца с матерью перетянули, купили им за проданный в Воронеже пятикомнатный дом каморку в 10 метров. В Москве он служил швейцаром в торгсиновском гастрономе на Тверской-Ямской, ходил в шинели, расшитой серебром, и гонял тех наивных, которые совались в магазин без драгоценностей и без валюты.

Он любил рассказывать разные истории из своей сорокалетней железнодорожной практики. Когда-то его как стройного и видного кондуктора начальство назначило сопровождать царский поезд, вагон самого царя Александра III. Царь вышел в туалет и, встретив в коридоре молодца кондуктора, долго его расспрашивал о семье, о службе, напоследок вручил ему десятирублевый золотой. В тридцатые годы семья тщательно скрывала этот рассказ, а раньше гордилась, мне он был передан под честное слово — помалкивать.

Муж сестры Клавдии Евдокии Михайловны директор треста ТЭЖЭ Голочевский Сергей Давыдович был вызван в райком партии, ему сказали, что он засиделся в Москве, и в порядке партийной дисциплины ему предложили на год поехать в никому неизвестное тогда Кемерово на Алтае на строительство огромного химического комбината на должность начальника отдела снабжения.

Он уехал, писал интересные письма об алтайской природе, о своей дружбе с замечательным старым большевиком Дробнисом, который в годы колчаковщины руководил всем революционным подпольем, трижды спасался от расстрела, а на «Кемеровострое» работал заместителем начальника строительства. Через год и Дробнис, и Голочевский вернулись в Москву. Голочевский занял прежнюю должность, а Дробнис перешел работать в Совнарком РСФСР и жил с семьей в гостинице «Метрополь».

И вдруг его арестовали. Еще при жизни Ленина он участвовал в какой-то оппозиции. А тут организовали грандиозный процесс да еще пришили Дробнису вредительство на «Кемеровострое».

Сергей Давыдович как высокоидейный партиец отправился в райком партии и сказал, что знал Дробниса. Секретарь райкома упрекнул его в потере бдительности и тут же отобрал у него партбилет.

Несколько месяцев Сергей Давыдович жил в ожидании неминуемой беды, его арестовали 2 апреля 1937 года. Для всего клана Бавыкиных этот арест был точно обвал дома. Все они жили, руководствуясь только газетными статьями, и ничего не знали, что делается в стране, как «лес рубят — щепки летят». Сергей Давыдович получил пять лет. Сперва он находился в числе привилегированных заключенных в одном из сибирских лагерей, получал письма и посылки, сам писал жене. Он ее уведомил, что считает себя ни в чем не виновным, подал жалобу товарищу Ежову и надеется на освобождение. А ему дали еще двадцать пять лет лагерей, и он исчез.

В семье Бавыкиных собирались отмечать золотую свадьбу родителей, отмечать грандиозно, в складчину, в ресторане, пригласив до сотни гостей. После ареста Сергея Давыдовича все разговоры о юбилее затихли.

Страх заполз в их семейство.

Осенью нагрянула на них новая беда. Как жену врага народа высылали из Москвы сестру Клавдии Дусю — Евдокию Михайловну. Вызвали ее в милицию, отобрали паспорт и обязали выехать в Омск, в течение трех дней, а там направят дальше.

У Дуси была восьмилетняя дочка Валечка. Родственные чувства подсказывали, что кто-то из сестер должен был бы приютить ее у себя хотя бы временно. Клавдия и я серьезно подумывали предложить Дусе, пусть Валечка будет жить у нас в Дмитрове. Но уж очень мое положение было шатким.

Тогда везде опальных родственников боялись, боялись им помогать, не давали их детям пристанища, и бедняжки попадали в детдома. Дуся взяла Валечку с собой. В Омске она получила направление в районный центр Черлак, там устроилась на работу в почтовом отделении, Валечка пошла в школу, жили они в хибарке.

6.

Наступило лето. Вместо Ягоды наркомом внутренних дел стал новый комиссар государственной безопасности Ежов. На шлюзе № 3 огромный портрет одного вождя сменился портретом другого вождя. Встретили эту перемену равнодушно. На Канале появились новые лозунги: усилить темпы, закончить строительство. Вкалывали без выходных.

Мои поездки на шлюз № 5 участились, иногда приходилось там ночевать в зоне в отдельном бараке. Очень не хотелось оставлять Клавдию одну, но прецизионное нивелирование требовалось проводить на рассвете, когда воздух бывал особенно чистым. Случалось, мы не виделись по два-три дня.

Решил я переселиться в пристанционный поселок Икша, заживем там вдвоем. Начал искать. В иных домиках, узнав, что у нас ребенок, отказывали, наконец я нашел подходящее жилье, но сразу возникло препятствие.

Не знаю, какие бюрократы отнесли станцию Икша и ее ближайшие окрестности к Рогачевскому району. До Дмитрова было рукой подать по железной дороге, а до Рогачева приходилось тридцать километров топать пешком. А тогда без прописки разрешалось останавливаться только на сутки, иначе штрафовали. Милиция тщательно следила, бывало, по ночам в дома вламывалась, пугала жильцов.

Идти в Рогачево меня с работы не отпускали, беременная Клавдия пешком такое расстояние не могла преодолеть, а хозяйке квартиры было за семьдесят лет. Так и не пришлось переселяться на Икшу. Вот какие тогда существовали паспортные строгости, не то что теперь, когда чуть ли не третья часть граждан живет не там, где прописана…

Чтобы еще больше усилить темпы строительства, был издан приказ: вольнонаемных из зоны шлюза № 5 не выпускать. И оставались мы на манер зеков. Спасибо Угинчусу — дня через три он меня вызволил, а иные вольнонаемные так и куковали вдали от своих жен и детей до окончания строительства.

Однажды зеки залезли к нам в барак, украли у двоих пиджаки и брюки, у меня кожаную куртку, которую я приобрел еще в Горной Шории. И в Дмитрове, когда мы уезжали на сутки в Москву, однажды нас ограбили. Но тех воров, одетых в мои брюки и пиджаки и в костюмы еще двух ограбленных, поймали на Дмитровском вокзале. Грабили в Дмитрове часто. Зеки убегали, но им надо было доставать гражданскую одежду и документы. Случались и убийства. Мы ходили по ночам с опаской.

Наступила осень. Я все продолжал ездить на шлюз № 5, однажды вернулся, а у Клавдии начались схватки. Отвел ее в Дмитровский родильный дом, а сам пошел вечером на работу. Неожиданно меня вызвал Угинчус, начал расспрашивать о моей жизни, спросил, сколько у меня детей. Я ответил:

— Не знаю.

Угинчус поглядел на меня с удивлением. Я ему объяснил, что только что отвел жену в родильный дом. И он мне объяснил, почему меня расспрашивает, — хочет из техников перевести в старшие техники. Так в день прибавки зарплаты на сто рублей произошло прибавление моего семейства. У меня родился второй сын, назвали его Михаилом в честь обоих дедушек. Он родился 8 сентября 1936 года.

Когда Клавдия вышла из больницы, всем семейством отправились мы в Москву крестить младенца. Остановились, как всегда, у ее родителей. Храм Василия Кесарийского на Тверской-Ямской, где полтора года тому назад крестили Гогу, был разрушен, самым ближним являлся храм Рождества Христова в Палашах XVII века. Он стоял на горке на углу Большого Палашовского переулка и был очень красив — пятиглавый с кокошниками. Теперь на его месте школа. Крестили Мишу мой тесть Михаил Васильевич и моя сестра Соня. Крестили потихоньку — власти преследовали тех, кто крестил.

7.

1937 год известен под названием ежовщины. Сейчас широко распространено мнение, что этот год был самым страшным за всю историю нашей страны.

Неверно! Для крестьянства самым страшным годом являлся 1929-й, когда рушились в деревне вековые устои, когда миллионы невинных арестовывали, раскулачивали, ссылали. Очень был страшен для деревни 1932 год, год закона от седьмого-восьмого. Бывших людей арестовывали с первых лет революции, вредителей — с 1926 года, партийцев — после убийства Кирова. Страшен был лозунг, придуманный Горьким: «Если враг не сдается, его уничтожают». Еще страшнее была выдумка Сталина о нарастании с каждым годом классовой борьбы.

Аресты шли волнами: когда чаще арестовывали, когда волна вроде бы временно затухала. Наша семья жила в страхе с начала революции, в семью Бавыкиных страх пришел в 1936 году.

При Ягоде заключенных зачастую освобождали благодаря хлопотам «ручных» коммунистов, какие покровительствовали отдельным семьям. Многим помогал Енукидзе, очень энергично действовала Пешкова. При Ежове никакие хлопоты не выручали. Политический Красный Крест был закрыт, Винавер и другие его сотрудники были арестованы, но на саму Пешкову Ежов посягнуть не посмел. Она осталась без дела, не знала, где применить свою неистощимую энергию.

Для бывших людей 1937 год казался годом затишья, относительного, конечно. Слишком многих сослали и посадили раньше. Надвинулась новая волна. Всех тех, кто был сослан, а также освобожден по окончании сроков, теперь сажали вторично.

О страшных судьбах попавших в лагеря своих ближайших родственников говорю в приложении.

В страхе жили все Бавыкины. Для них это чувство являлось и неожиданным, и непривычным. Началось с ареста Сергея Давыдовича Голочевского, был арестован тот самый их знакомый, который в свое время сказал Клавдии, что достаточно его звонка — и ее жених исчезнет. Бавыкины дружили с семейством Томленовых, чей отец служил железнодорожником вместе с моим тестем Михаилом Васильевичем. Был арестован старший из сыновей Томленовых — замнаркома путей сообщения, ближайший соратник Кагановича, а его брат, сестры и зятья до самой войны в страхе тряслись по ночам, но беда их миновала. Был арестован сын приятеля моего тестя полковник Полковников, занимавший должность профессора Бронетанковой академии. Муж старшей сестры Клавдии Полины, известный авиаконструктор Можаровский, тоже трясся по ночам, сотрудники других авиаконструкторских бюро сидели, сам Туполев сидел, значит, и до его бюро доберутся. Нет, не добрались, он продолжал успешно трудиться над вооружением самолетов, получил орден Красной Звезды.

В страхе жили и все мои родственники, но пока нас не трогали. На Канале изредка арестовывали то одного, то другого из вольнонаемных служащих.

В страхе жил и я.

Однажды Клавдия меня разбудила среди ночи.

— Вставай, вставай, стучат!—шептала она. Я вскочил и тоже услышал стук в ворота. Еще, еще… Пока оделся, пока сунул ноги в валенки и накинул полушубок, все стучали, потом стук прекратился. Я оглядел две темные головки спящих сыновей, подумал: «В последний раз их вижу»,—вышел во двор, спросил:

— Кто тут?—Молчание. Вторично спросил:—Кто тут?— Опять молчание. Открыл калитку. Никого не было. Следы заворачивали от калитки вокруг дома по снежной целине… Кто стучал? Почему ушел? Так я и не узнал…

8.

Строительство канала к весне 1937 года заканчивалось. Каждое сооружение выходило очень красивым, в оригинальном, изящном стиле. Шлюзы, насосные станции, многие малые постройки проектировали архитекторы высокого класса, бывшие заключенные, а также никогда не сидевшие молодые специалисты. О талантливых зодчих, создавших эти прекрасные сооружения, мало что известно. Самым оригинальным был шлюз № 3 у самой станции Яхрома с позолоченными каравеллами Колумба на верхах всех четырех башен.

Почему неизвестны их фамилии?

Главным архитектором Канала был молодой, слывший очень симпатичным, но с апломбом специалист Фридлянд; он являлся зятем ни более ни менее, как самого Ягоды, был женат на его дочери. Наверное, когда его тестя с должности наркома внутренних дел перевели в наркомы связи, зятев апломб несколько сник, когда же Ягоду посадили, незадачливый зять весь почернел.

А однажды сотрудники архитектурного отдела утром явились на работу и увидели двери в кабинет начальника распахнутыми настежь, множество бумаг валялось на полу. А на следующий день был вывешен краткий приказ начальника строительства, что должность главного архитектора Канала упраздняется, а его обязанности должен исполнять начальник отдела Перлин. И все.

А потом поползла цепочка.

При Фридлянде начальником архитектурного отдела был Петр Дмитриевич Козырев. Высокий, красивый, с лысиной, с большими, всегда вдохновенными светлыми глазами, он зачастил к нам, разговаривал подолгу с братом Владимиром и его женой Еленой, приводил молодого талантливого архитектора Янжула, внука академика. Козырева называли душой архитектурного отдела, ни один проект не проходил мимо него. Вот почему при всем разнообразии сооружений Канала в них чувствовался единый замысел, единый архитектурный стиль. И творцом этого стиля в первую очередь был Козырев.

В другую эпоху, в других условиях он стал бы одним из ведущих архитекторов страны. Но его арестовали, и он исчез, вслед за ним посадили чуть ли не половину сотрудников отдела. А выскочка Перлин, наоборот, пошел в гору, получил орден Ленина, его называли предателем, возведшим напраслину на своих сослуживцев.

Секретарем у Козырева была наша четвероюродная сестра Екатерина Владимировна Давыдова по прозвищу Катя Красивая. Когда она шла по улицам — высокая, тонкая, с крупными чертами лица,— на нее все оглядывались. А жизнь ее сложилась трагически. Еще в конце двадцатых годов был расстрелян ее жених, потом она вышла замуж за инженера Загряжского Андрея Анатольевича, его посадили. На Канале он работал заключенным, был освобожден в самом конце строительства. Но недолго супруги наслаждались, арестовали Катю, и она исчезла. А сам Загряжский был замечен как выдающийся специалист, его назначили главным инженером Рыбинского гидроузла. И еще он был поэт, втайне писал стихи, свидетельствую — высокоталантливые. Но его вторая жена, когда уже после войны над мужем сгустились тучи, сожгла тетради стихов, кое у кого их копии и сейчас сберегаются.

Вот из скольких звеньев состояла цепочка: Ягода — Фридлянд — Козырев — Катя Красивая. Но от Ягоды расходились цепочки и в другие стороны.

9.

Настал для Дмитрова самый торжественный день во всей его многовековой истории. 1 мая 1937 года к двенадцати часам должен был прибыть первый пароход. Передовые работники из вольнонаемных еще накануне на нескольких грузовиках отправились в Иваньково на Волгу, откуда начинался Канал.

И вдруг часов в девять раздались гудки — один, другой, третий. Да это пароход гудит! Мы выскочили из дома и помчались. Гога верхом на моих плечах, Миша у Клавдии на полотенце. Мы мчались вниз по улице Семенюка, нас обгоняли молодые и дети, мы обгоняли стариков и старушек. По мере приближения к Каналу толпа густела, а к пристани и вовсе нельзя было протиснуться. Увидел я главного инженера строительства Кука, он вылез из своей машины, но подойти к пристани не смог.

Показался ослепительно-белый на ярком солнце красавец пароход с толпой пассажиров у поручней. Они махали нам руками и что-то кричали, мы тоже махали руками и кричали: «ура-а-а!» Пароход дал приветственный гудок и начал причаливать. Я прочел надпись на его борту: «Иосиф Сталин». Имя великого вождя значилось на каждом ведерке, на каждом спасательном поясе.

По программе одним пассажирам полагалось слезть с парохода, другим — занять их места и плыть до Москвы. Вышел один из моих сослуживцев по бюро наблюдений. Но лицо его не было счастливым, наоборот, глаза ширились от растерянности. Он мне шепнул:

— Фирин арестован и Пузицкий арестован. Их взяли прямо с парохода рано утром в Темпах.

«Фирин арестован. Невероятно!—шептал я про себя. Ведь только накануне во всех газетах красовались большие фотографии Когана, Фирина и Жука — начальника строительства, начальника Дмитлага и главного инженера. А Пузицкий был начальником третьего секретного отдела, правой рукой у Фирина…

Но в нашей стране привыкли к самым невероятным событиям и фактам…

Сослуживец отошел от меня, собираясь сообщать страшную новость другим. Зашуршали шепоты, я заметил, как лица встречавших пароход тускнели.

В тот вечер в Москве в честь вольнонаемных строителей Канала в Парке культуры и отдыха был дан на открытой площадке торжественный концерт, выступали знаменитые артисты. Ждали приезда Сталина, других вождей, но они не соизволили приехать. Концерт длился долго, а в стороне прятались «черные вороны»—машины. Из толпы зрителей выхватывали то одного, то другого и втискивали их за дверку страшных машин.

Тогда арестовывали главным образом носителей ромбов, расправлялись с теми, кто имел какое-либо отношение к Ягоде и к его ближайшему окружению. Об аресте многих сотрудников архитектурного отдела я рассказывал. Арестовывали и из других отделов. Еще раньше был взят двоюродный брат нашей Елены Дмитрий Гудович — бывший граф и дважды судимый, арестован Поливанов — царский офицер и сын царского военного министра, он приходился зятем самому князю Кропоткину. Я мог бы назвать много фамилий. Шептались, что всех арестованных расстреляли в Дмитрове чуть ли не на следующую ночь. Так праздничные торжества слились с ужасом. Каждый думал — хорошо, что не меня. И я тоже так думал.

А иные были награждены орденами. Тогда острили — орденоносцев можно было отличать сзади. Стояла жара, все ходили в одних рубашках, а награжденные томились в пиджаках.

Выдавали специальные памятные значки. Я постоянно ездил на шлюз № 5 Икшинского района, и меня забыли включить в основной список награжденных значками, а возможно, и нарочно не включили. Я был этим обижен, зато получил две премии — в Дмитрове 500 рублей и на Икше 350.

Зеки жаждали столь же массового освобождения, как было на Беломоре, но их ждало разочарование. Освободили тех, у кого кончились сроки, никому не сбрасывали сроков за ударную работу, не давали дополнительных зачетов.

Наблюдатель шлюза № 5 Корюковец тайно разузнал, что ему срок заключения не уменьшен. Я очень ему сочувствовал. Он мне под секретом признался, что хочет убежать, и попросил достать ему гражданскую одежду. Нет, на такое я пойти не мог, начал всячески уговаривать его терпеть до конца срока и сказал, что помочь ему в побеге не могу. А он убежал. Какова была его дальнейшая судьба — не знаю. Меня вызывали в Третий отдел на Икше, упрекали в потере бдительности — выхлопотал пропуск на свободное хождение врагу народа. В тот раз я отделался испугом.

10.

Хотя первый пароход и провели через все шлюзы, Канал далеко еще не был готов, оставалась постройка второстепенных сооружений, отделка задних, невидимых с Канала стен зданий, посадка деревьев вдоль его берегов.

Канал передавался Наркомату водного транспорта. Все вольнонаемные разделялись на овец и на козлов, овцы оставались на эксплуатации Канала, козлы, то есть бывшие заключенные, ехали строить другие гидроузлы — в Рыбинск, в Углич, в Куйбышев. Ну, а я кто — овца или козел?

Бюро наблюдений оставалось. Ведь сооружения и впредь будут давать осадки и трещины и протекать. Угинчус вызвал меня и спросил, хочу ли я оставаться в Дмитрове.

Конечно, хочу, тут живут мои родители, и Москва недалеко, и казенную квартиру дадут.

Через несколько дней Угинчус снова меня вызвал и сказал, что говорил обо мне с заместителем начальника управления канала Москва — Волга, и тот согласился меня принять на работу — мое княжество его не испугало.

Так из системы НКВД я перешел к водникам. Бюро наблюдений переехало в главное здание бывшего технического отдела. Угинчус мне давал разные поручения, я разъезжал вдоль всего Канала. Теперь мой рабочий день был нормальный — восемь часов, без вечерних томлений, и выходные отмечались по воскресеньям. Все вечера я проводил с Клавдией, укладывали мы своих мальчиков спать, и я садился читать ей вслух.

Прошел месяц. Угинчус куда-то уехал в командировку, всеми делами заправлял его новый заместитель Цыплаков, член партии, инженер по образованию, но, как говорили, ничего в технике не смысливший. Я инстинктивно его боялся.

И вдруг меня вызвали в отдел кадров. В маленькой комнате сидел за столом щуплый человечек в форме пароходства. Он мне предложил сесть напротив. Я увидел перед ним свою анкету. Не глядя на меня, он сказал, чтобы я сейчас же, не уходя, написал заявление об увольнении по собственному желанию.

 

С.М. Голицын. “Записки уцелевшего”

Дмитлаг. Из истории строительства канала Москва-Волга.

Бутовский полигон, 1937-1938 : Книга Памяти жертв политических репрессий. – Кн.2. – М., 1998. – С.32-42.

Во втором выпуске Книги Памяти «Бутовский полигон» помещены списки с именами заключенных Дмитлага, которые были расстреляны в Бутово. Здесь лишь небольшая часть имен из просмотренных восьми тысяч дел.

Дмитлаг, крупнейшее лагобъединение ОГПУ-НКВД СССР, существовал с 1932 по 1938 год и располагался на территории Московской области и отчасти даже в самой Москве. Порожденный советской карательной системой, Дмитлаг был создан для использования труда заключенных на строительстве канала Москва-Волга.

Идея канала, который соединил бы воды Москва-реки с волжской водой, не нова. Еще Петр I задумал взамен волока построить «водяной ход» от Волги до Рогачева. Однако проведенные исследования показали, что «Лихоборка – самый маленький ручеек, також де Каширка и Волгушка, через которые ни одной шлюзной водой пользоваться нельзя… Клязьма и Истра-река на всякий год местами песком и глиной заносятся и отмель делается, а каналы от берегов весной и осенью тоже могли б песком и глиной заплывать и тем наполняться».

Со смертью императора о «водяной коммуникации» забыли.

К идее сооружения канала вернулись через сто лет. С 1825 по 1844 год производились строительные работы на истринском направлении. Между реками Истрой и Сестрой был проложен канал длиной в восемь верст, устроены шлюзы, водохранилища. Но строительство Николаевской железной дороги отодвинуло сооружение канала на неопределенное время. Работы были остановлены.

Вода и песок постепенно погрузили «водяной ход» в небытие. В XX веке необходимость соединения Москва-реки с Волгой стала еще больше. Но несмотря на технические достижения XX века, сооружение водной трассы среди болот, лесов и многочисленных холмов было все-таки сверхсложной задачей.

15 июня 1931 года Пленум ЦК ВКП(б) принял постановление о строительстве канала, который соединит реки Волгу и Москву. Будущий канал давал столице необходимое количество воды, ибо ее не хватало, особенно в летние дни, делал в перспективе Москву портом пяти морей, электрифицировал населенные пункты вдоль трассы, создавал промышленные предприятия в прилегающих районах, выполнял и другие важные функции.

Первоначально возведение канала Москва-Волга поручили Наркомводу СССР, где 1 сентября 1931 года стало функционировать соответствующее Управление, однако работы велись крайне медленно, и 1 июня 1932 года строительство гиганта второй пятилетки передали ОГПУ СССР. Тогда же Совет народных комиссаров СССР, рассмотрев три предложенных варианта (Дмитровский, Старицкий и Шошинский) утвердил Дмитровский вариант.

Это был поворотный момент не только в реализации проекта, но и в судьбах сотен тысяч людей. Управление Москваволгострой (МВС) из столицы перебиралось в Дмитров.

Центром стройки становился провинциальный заштатный город с единственным механическим заводиком и населением в шесть тысяч человек. Приказом № 889 от 14.09.32 г. по ОГПУ в непосредственной близости от столицы создавался Дмитлаг (первоначально – Дмитровлаг, ДЛАГ, ДИТЛ).

Для Управления МВС и Дмитлага были выбраны здания старинного Борисоглебского мужского монастыря и прилегающего к нему бывшего духовного училища. Однако в монастыре располагался музей Дмитровского края, сотрудники которого отказались выполнить предписание ОГПУ и освободить помещения. Когда все аргументы затянувшейся тяжбы были исчерпаны, коллектив музея попросту арестовали и многих выслали, а богатейшие фонды выбросили к зданию райисполкома – в назидание всем непокорным. Прошло более шестидесяти лет, а разгромленный музей так и не сумел полностью оправиться от нанесенного удара.

Приказ №1 о приступлении к формированию Дмитлага вышел 20 сентября 1932 года. Вскоре на строительство канала начали прибывать по этапу заключенные других лагерей, в первую очередь – с Белбалтлага, затем из Балахнинского и Среднеазиатского ИТЛ, из Темниковских, Вишерских лагерей, из Свирлага, Сиблага, Сарлага (Саровского лагеря). Из Свирлага, кроме заключенных, доставили еще служебных собак, перечисленных в сопроводительных бумагах поименно: Амур, Дина, Треф, Зигфрид и т. д.; отдельным приказом велено было зачислить прибывших «на все виды довольствия согласно списка». С Соловков прибыла опытная охрана: командиры и стрелки.

Приказом № 10 был определен распорядок жизни лагеря «Перпункт» (пересыльный пункт) и лагпунктов 8, 10 и 12, которым был установлен десятичасовой рабочий день. Параграф 4 приказа гласил: «Рабочий день считать с 7.00 до 17.00. В течение этого времени з/к. з/к. выполняют заданные им трудовые нормы, по окончании работ выстраиваются стройными рядами по пять в ряду и следуют в таком порядке в лагерь».

Вскоре Дмитлаг стал грандиозным по масштабам исправительно-трудовым учреждением в системе ГУЛАГа. К 1933 году население Дмитлага настолько разрослось, что начальство потеряло контроль над его численностью. Поэтому был объявлен день переписи. Было решено произвести  «однодневную генеральную проверку всех з/к. з/к.», для чего с вечера 31 декабря 1932 года до вечера 1 января 1933 года были запрещены любые передвижения по всей территории Дмитлага, всем его многочисленным лаготделениям, лагпунктам, подпунктам, командировкам и подкомандировкам.

«Самый большой списочный состав лагерей, – писал впоследствии Варлам Шаламов, – был не на Колыме, не на Воркуте и не на БАМЛАГе. Самый многочисленный был Дмитлаг, Москанал с центром в городе Дмитрове… – один миллион двести тысяч человек. Это – в 1933 году, и большей цифры заключенных не было» (В. Шаламов. Вишера. М. «Книга» 1989. С. 37).

Начальником МВС назначили Лазаря Когана, который приехал после окончания строительства Беломоро-Балтийского канала, а начальником Дмитлага был поставлен Сорокин, затем полпред ОГПУ по Московской области Аркадий Калачников. Оба исполняли свои обязанности недолго. С сентября 1933 года этот пост занял начальник Белбалтлага Семен Фирин. Одновременно он являлся заместителем начальника ГУЛАГа СССР, а на строительстве канала Москва-Волга и заместителем начальника МВС.

Две характерные черты бросаются в глаза при знакомстве с личными документами руководителей МВС и Дмитлага. Почти все они, занимая видное положение в системе ОГПУ-НКВД и имея высокие звания, не получили никакого заслуживающего внимания образования. Л. Коган сдал экстерном экзамены за 4 класса гимназии; С. Фирин был с низшим образованием, хоть и знал пять иностранных языков; начальник районного отделения III (секретного) отдела Ж. Дамберг закончил трехлетнюю сельскую школу и 4 класса сельхозучилища. И только начальник III отдела С. Пузицкий имел два высших образования.

Другим немаловажным обстоятельством было то, что многие из руководителей были переведены на строительство канала с серьезным понижением в должности. Так, старший майор ГБ С. Фирин был кадровым советским разведчиком в Западной Европе. После разоблачения его деятельности иностранной контрразведкой и возвращения в СССР он стал помощником начальника ГРУ РККА, а затем оказался на строительстве Беломорканала. Начальник III отдела комиссар ГБ третьего ранга С. Пузицкий, получивший орден за участие в операции по поимке Б. Савинкова, служил прежде полпредом ОГПУ в Ростове-на-Дону. То же можно сказать и о других представителях лагерного начальства. Пониженные в должности, заброшенные в глухую провинцию, эти люди всеми силами старались снова выбраться «наверх». Кроме того, на строительстве канала велась постоянная борьба между Л. Коганом и С. Фириным за единоличную власть. Все это дополнительной тяжестью ложилось на заключенных. Так, например, замещая уехавшего в отпуск Л. Когана, С. Фирин добивался от заключенных Дмитлага более высоких производственных показателей и за 17 дождливых дней, вероятно, ценою многих человеческих жизней месячный план был перевыполнен.

Канал планировался длиною в сто двадцать восемь километров. Но, кроме самого канала, предстояло построить множество сооружений: 11 шлюзов, 7 плотин, гидростанции, Ивановское, Учинское, Клязьминское, Истринское, Московское и другие водохранилища, водопроводный канал, который предполагалось проложить от Учинского водохранилища к столице; планировалось построить железнодорожные пути (от Вербилок до Волги, от Большой Волги до Дмитрова).

Масштабы грандиозной стройки поражали воображение советских людей. Множество наивных, романтически настроенных энтузиастов, бросив все, приезжали на строительство канала и устраивались здесь вольнонаемными (немало их мы находим в списках расстрелянных в Бутово).

Вся трасса канала была первоначально разделена на семь, а впоследствии на четырнадцать районов: Центральный, Волжский, Хлебниковский, Южный, Завидовский, Сходненский, Водопроводный, Карамышевский; районы – «Соревнование», «Темпы», «Техника»; еще Оревский, Икшанский и Восточный. Каждый район имел свое отделение III (секретного) отдела Дмитлага. Районы в свою очередь делились на участки. Вдоль всего огромного котлована функционировали зоны для заключенных и расконвоированных. Помимо общих работ, массовой вырубки леса, заготовки торфа и дров, выпуска продукции завода и мастерских, заключенные производили все необходимое для самообеспечения лагерей.

Зоны располагались, по существу, на окраинах Москвы. В Дмитрове на северной и южной окраинах также действовали две зоны, функционировал лагпункт, обслуживающий железнодорожную станцию. Часть специалистов жила в частном секторе, а для крупного ученого, заключенного Дмитлага, а в прошлом – министра Временного правительства и последнего генерал-губернатора Финляндии профессора Николая Некрасова построили дом, выделили хозобслугу и автомашину с личным шофером. (С 1935 года профессор работал на строительстве уже в качестве вольнонаемного).

На сооружение канала Москва-Волга вместе с лагерным начальством прибыла часть досрочно освобожденных «ударников-каналармейцев» с Белбалтлага. Для последних в 1933 году в Дмитрове провели заключительный слет ударников, на котором присутствовал А. Горький, причем клуб, где проходил слет, как и многие другие сооружения, вместе с техникой, а также «живым и мертвым инвентарем» были перевезены с Белбалтлага и Темников.

В январе 1933 года на Перерве приступили к работам первые партии «каналармейцев», а в сентябре того же года при деревне Иваньково началось сооружение Волжского гидроузла.

Состав заключенных был весьма пестр. Большинство дмитлаговцев имели срок заключения по общеуголовным статьям. Особенно много было так называемых «тридцатипятников» то есть осужденных по 35-й статье УК РСФСР. Наиболее часто встречались статьи: 72, 73, 78, 79, 82, 83, 107, 109, со 165 по 170, 217, 230; это все статьи за хозяйственные, имущественные преступления, за нарушение закона об отделении церкви от государства, должностной подлог, спекуляцию, побег из мест заключения, злоупотребление служебным положением, незаконное хранение огнестрельного оружия. Сидели здесь и по 58 статье и по тяжкой 59-й («особо для Союза ССР опасные преступления против порядка управления», бандитизм).

Конечно, в Дмитлаге можно было встретить и убийцу, и вора-рецидивиста. Но не меньше тут находилось осужденных по Постановлению ЦИК и СНК СССР от 7 августа 1932 года. Это Постановление «Об охране имущества государственных предприятий, колхозов и кооперации и укрепление (социалистической) собственности» предусматривало меру наказания – расстрел, а при смягчающих обстоятельствах – 10 лет лишения свободы; амнистии не полагалось. Среди заключенных были осужденные как СОЭ или СВЭ («социально опасный элемент», «социально вредный элемент»). В эти категории мог попасть любой, особенно жены, дети, вообще родственники репрессированных.

Некоторые из арестованных работали по специальности, но большинство трудились, где придется. Например, А. М. Красуцкий – белорус, бывший колхозник, работал землекопом на Икшанском участке; болгарин П. Н. Михайлов – повар одесского санатория им. Кагановича, в Дмитлаге был занят на общих работах; художник М. Н. Заячковский стал начальником связи на Волжском участке и т. д.

Одновременно с каналом заключенные Дмитлага строили два закрытых аэродрома под Подольском, а в самой Москве – спортивный комплекс «Динамо», Северный и Южный речные порты, жилые дома в Москве для начсостава ОГПУ-НКВД. Все это были отделения и лагпункты Дмитлага.

В городе Дмитрове проживало немало представителей дворянских родов, которые поселились там после неоднократных ссылок и лагерей советского времени. В поисках заработка они нередко устраивались на стройку вольнонаемными. Одним из таких был Н. М. Поливанов, бывший офицер царской армии, племянник знаменитого анархиста князя П. А. Кропоткина; на строительстве канала Н. М. Поливанов работал старшим инспектором гужтранспорта (расстрелян в Бутово 08.12.1937 г.).

Сдачу канала в эксплуатацию планировали на 1934 год, но вскоре стало ясно, что дата эта не реальна; однако неимоверная эксплуатация заключенных продолжалась до самого последнего дня стройки. К 1935 году было закончено сооружение Волжского гидроузла; между Дмитровым и Яхромой открыт первый опытный километр канала. Тогда же на Волжском гидроузле был пущен бетонный завод, принят Перервинский шлюз, закончена Пироговская плотина. Восьмого сентября 1935 года было опубликовано Постановление СНК и ЦИК ВКП(б), где назначался срок окончания строительства 1937 год. К восемнадцатой годовщине Октября было сдано уже 76 сооружений.

Для «стимуляции» труда популяризовались различные формы соревнования: месячники, декадники, ударничество, стахановское движение, создание фаланг. Для передовиков устанавливались различные льготы и премии, включая отдых в дмитлаговском санатории. Но достичь заветных цифр удавалось немногим. Не могли воспользоваться льготами, например, заключенные женщины и подростки Дмитлага, для которых нормы выработки устанавливались вровень с мужчинами. Бывало здесь и такое: не выполнивших суточную норму заключенных тут же снова отправляли на работу. Особенно тяжело приходилось интеллигентам, которые прежде не сталкивались с тяжелым физическим трудом. К моменту открытия канала из многих тысяч их остались считанные единицы.

До 1935 года техники на строительстве почти не было. На одной только Глубокой выемке (возле деревни Хлебниково) к этому времени было вынуто вручную более двух миллионов кубометров грунта. Людей, вывозивших на тачках землю из котлованов, было такое количество, что приходилось ставить регулировщиков.

С первого дня пребывания в лагере заключенный знал нормы выдачи хлеба и других продуктов. Так, при выполнении задания усиленной группой на 79%, она получала 600 граммов хлеба в день, основная – только 400, штрафники – 300. Дополнительная пайка в ларьке полагалась лишь для выполняющих план, да и то в количестве 200 граммов. Мизерные цифры устанавливались и по другим видам продуктов. Как издевательство, звучало на пленуме Дмитровского ГК ВКП(б) выступление С. Фирина: «Не надо представлять заключенных бедненькими: у них все есть». А заключенные, выполняя тяжелую физическую работу, буквально погибали от голода. Несмотря на предупреждения и запреты, они собирали на помойках отходы продуктов, ели ядовитые травы и ягоды, а потом умирали в страшных мучениях. Нередки были случаи побегов. В III отделении Дмитлага была даже выделена должность «уполномоченный по борьбе с побегами». Бежавших почти всегда ловили; их ждал либо новый срок, либо расстрел.

«Высшую меру социальной защиты», то есть расстрел получали и за неосторожные разговоры в зоне. Так, 19 ноября 1937 года были приговорены к расстрелу четверо: три немца – Ф. Дрейлинг, А. Пфлаумер, П. Гук и с ними русский Петр Васильев; как было сказано в обвинительном заключении, они, «объединившись в контрреволюционную группу, систематически проводили антисоветскую агитацию». Подобное обвинение можно встретить в делах почти всех «дмитлаговцев», расстрелянных в Бутово. Власть администрации ОГПУ-НКВД над заключенными была беспредельна. Бывший заключенный К. Кравченко рассказывал, как однажды прорвало плотину. Для ликвидации прорыва толпу зеков загнали в заполненный ледяной водой дюкер – назад не выбрался никто.

Случалось, что обессиленные, измученные непосильным трудом заключенные сами вместе с тачками срывались в котлованы, падали в бетон и оставались в нем замурованными. В некоторых случаях «доходяг» увозили в лагерные больницы, но дни их уже были сочтены.

Санитар Дмитлага Г. Долманов вспоминал, что часть зеков хоронили еще живыми. Поначалу медики называли подлинные причины, приведшие к смерти, но потом делать это им запретили. Каждое утро из Дмитрова, Яхромы, Орева, Деденева, Икши выезжали грабарки, груженые трупами. В лесах устраивались массовые безымянные захоронения заключенных. Иногда умерших  «дмитлаговцев « закапывали на окраинах кладбищ. Зимой трупы укладывали на дне вырытой ямы штабелями, присыпая очередной «слой» песком, и оставляли могилу незарытой до следующего дня.

«На казнь возили каждую ночь, – рассказывал шофер дмитлаговской автобазы А. Воронков.– Расстреливали в лесу и на северной окраине Дмитрова. У них это называлось «повезти на шлепку».

Дмитлаг в наивысшей степени стал осуществлением на практике так называемой «перековки» заключенных. Ярым проводником ее был начальник лагеря С. Фирин. При нем для подростков и неграмотных взрослых работали школы ликбеза, имелись профессиональные курсы, где преподавали заключенные – специалисты и профессора, в том числе профессора высших учебных заведений.

Несмотря на отсутствие систематического образования, С. Фирин знал толк в искусстве и прекрасно понимал силу его воздействия. Будучи заместителем начальника ГУЛАГа СССР, он имел возможность собирать вокруг себя лагерные таланты, которые он «выписывал» из каких-нибудь других лагерей. Например, из Сибири в Дмитлаг были этапированы печатавший прежде свои романы в «Новом мире» молодой литератор Лев Нитобург и талантливый журналист Роман Тихомиров, из Электростали – детский поэт Давид Виленский. С Беломорканала начальник Дмитлага перевез Центральную агитбригаду во главе с известным в двадцатые годы театральным режиссером-авангардистом Игорем Терентьевым, художника-графика Глеба Куна, его жену – балерину Нину Кун, других деятелей искусства.

При Управлении Дмитлага работал драматический театр, духовой и струнный оркестры, в состав которых входили отбывавшие срок наказания профессионалы. Каждый район также стремился иметь свои профессиональные коллективы. Руководство всей этой деятельностью осуществлял КВО (культурно- воспитательный отдел), но фактически эту работу возглавлял начальник Дмитлага С. Фирин. По его же инициативе была создана Центральная художественная мастерская, которой руководил известный художник, заслуженный деятель искусств, вольнонаемный Михаил Черемных, а в 1936 году его сменил «з/к.» Глеб Кун. Художники мастерской были либо заключенными, либо досрочно освобожденными. Они выпускали карикатуры, пропагандистские плакаты, которые сами тысячами тиражировали и отправляли в различные районы стройки, оформляли объекты на трассе канала, писали портреты передовиков производства, участвовали в выставках, в том числе, и в Москве.

В Дмитлаге выходило более 50-ти газет и журналов: самыми массовыми были газеты «Перековка» и «Москва-Волга», пестревшие громкими заголовками, например, такими: «Потопим свое прошлое на дне канала», «Сомкнутым строем в атаку на Истру», «Учитесь отдыхать»(?!). Главным редактором литературно-художественного журнала «На штурм трассы» стал все тот же Фирин. Кроме газет и журналов, выходили книжечки из серии «Библиотека «Перековки». В ней издавались стихи, рассказы, печатались графические работы «каналармейцев».

Как ни странно, в Дмитлаге не существовало строгих запретов на посещения родственников. Некоторые из них подолгу жили здесь, снимая жилье где-нибудь поблизости, и даже устраивались вольнонаемными на стройку, чтобы быть рядом со своими близкими. Иногда это кончалось трагически для самих приехавших.

Идея «перековки» привлекала многих. Дмитлаг посещали иностранные делегации, деятели искусства, журналисты центральной печати, общественные деятели, передовики производства. Все они должны были, по мнению лагерного начальства, воочию убедиться «в безграничных возможностях большевистской власти в деле перевоспитания человека». А в это время где-нибудь на трассе канала под звуки духовых оркестров, игравших иногда по 12–14 часов кряду, гибли обессиленные люди, беззвучно шевелили губами умирающие от голода в лазаретах, а бойцы отдельного дивизиона охраны в поисках беглецов прочесывали с помощью служебных собак дмитровские леса. Рядом с бывшим Борисоглебским монастырем располагались клуб, ресторан, горком партии, а рядом, буквально через дорогу – в подвалах III отдела с пристрастием допрашивали арестованных. Водитель автобазы Дмитлага Н. Воронков вспоминает, что ему и его сослуживцам приходилось ночами возить в III отдел заключенных, а под утро забирать их обратно. «Многие из них наутро были как мертвые, – говорит он, – а другие бесследно исчезали».

История Дмитлага до сих пор не изучена. По-видимому, здесь имело место сопротивление лагерному режиму; помимо единичных отказов от работы, случались и массовые выступления. Ида Авербах в своей чисто пропагандистской книжке «От преступления к труду» (ОГИЗ, 1936 г.) вскользь упоминает: «Заключенные, приехав с Беломоро-Балтийского канала победителями, выдвинули ряд требований по улучшению жизни в лагере, но администрация указала им, где они находятся». Дмитровчанин Дмитрий Рысев, работавший в здании Управления МВС, вспоминает: «Мы как-то узнали: заключенные в знак протеста против условий работы и жизни объявили голодовку».

И все же, несмотря на неимоверные трудности, строительство канала шло к завершению. В 1936 году река Сестра была пущена по новому руслу, построены многие километры железнодорожных путей, окончено сооружение трубопровода для подачи воды из Учинского водохранилища в Москву. Так, с напряжением всех сил, калеча судьбы и переламывая в прах сотни тысяч человеческих жизней, «великая стройка второй пятилетки» вступила в 1937 год – год окончания работ и сдачи канала в эксплуатацию.

23 марта 1937 года наступили решающие мгновения – опущены щиты Волжской плотины; река остановлена на три минуты.

27 марта – волжская вода вошла в канал.

6 апреля – уровень воды в Московском море достиг проектной отметки.

17 апреля – вода заполнила все 128 километров канала.

22 апреля – И. Сталин, К. Ворошилов, В. Молотов и Н. Ежов посетили Икшанский узел, шлюзы № 3 и № 4, насосную станцию. (Сталин уже в третий раз посещал строительство канала, но в первые два посещения вместо Ежова его сопровождал Г Ягода).

28 апреля – начались массовые аресты среди руководства строительства и заключенных (арестован начальник Дмитлага С. Фирин).

2 мая 1937 года – наступил день открытия канала; флотилия кораблей торжественно проследовала от Московского моря до Химок.

Аресты в Дмитлаге производились в течение всего периода строительства канала, но массовыми они стали в 1937 году, после заключения под стражу наркома Г. Ягоды и прихода к власти Н. Ежова. Был расстрелян родственник Ягоды – главный архитектор канала Иосиф Фридлянд, начальник архитектурной мастерской Петр Козырев, молодой архитектор Юрий Янжул, машинистка управления вольнонаемная Екатерина Загряжская (она устроилась на работу в Дмитлаг ради мужа, отбывавшего здесь срок наказания).

За арестом С. Фирина последовали аресты тех, кто входил в лагерную творческую элиту или каким-то образом был связан с начальником Дмитлага. По одному только «делу Фирина» было арестовано 218 человек.

Бывший шофер автобазы Л. Прокофьев вспоминал, как летом 1937 года он и его сослуживцы на четырнадцати машинах возили арестованных в Москву. Однажды они сделали за ночь по три ездки. Арестованных допрашивали чаще всего один раз, очных ставок не проводили, проверок не делали. Того, кто отказывался признать себя виновным, больше не допрашивали, просто расстреливали. На командира отдельного дивизиона охраны Бориса Кравцова дела вообще не заводили, спросили только, где и когда он познакомился с Фириным. Всем арестованным «по делу Фирина» инкриминировалось участие в контрреволюционной террористической организации, в то время, как самого Фирина, обвиняли в предательстве и сдаче сети резидентуры в ряде европейских стран и работе на иностранные разведки. Кроме «дела Фирина», заведено было множество других следственных дел. Почти все руководство III отдела, во главе с С. Пузицким, было расстреляно. Репрессирован был и переведенный незадолго до открытия канала в наркомат леса заместитель наркома Л. Коган.

14 июля 1937 года в самый разгар арестов, производившихся в Дмитлаге, вышло Постановление ЦИК и СНК СССР «О награждениях и льготах для строителей канала Москва-Волга». В числе льгот предлагалось за ударный труд освободить досрочно 55 тысяч заключенных.

15 июля канал Москва-Волга был открыт для движения пассажирских и грузовых судов.

Жизнь Дмитлага подходила к концу так же, как и жизнь многих его заключенных.

С 8 августа начались массовые расстрелы под Москвой на «спецобъектах» Бутово и Коммунарка. Сюда для исполнения приговоров стали привозить осужденных и из Дмитлага. Расстрелы «дмитлаговцев» в Бутово охватывают период с сентября 1937 по апрель 1938 года; особенно много их расстреляно в марте 1938 года. Похоже, руководством было сочтено, что при расформировании лагеря дешевле и проще избавиться от некоторого «человеческого балласта», чем распределять людей по другим ИТЛ.

Заключенные, повторно арестованные в Дмитлаге, обвинялись по ст. 58; это все та же пресловутая «антисоветская агитация» или «контрреволюционная деятельность» или же «погромнотеррористические намерения». Иногда повод для ареста и расстрельного приговора мог быть несколько иным: кто-то обвинялся «в пораженческих настроениях», а кто-то – в «опошлении воспитательно-трудовой политики соввласти».

Состав расстреляных в Бутово «дмитлаговцев» многонационален. Кого только здесь не найдешь!

Русские и украинцы, белорусы и татары, евреи и тюрки, персы и цыгане, немцы Поволжья и немцы из Германии, большая группа узбеков, добровольно приехавших на строительство канала, туркмены, казахи, азербайджанцы, кабардинцы, поляки, латыши, грузины, осетины, карачаевец, мордвин, фарси, болгарин, чеченец, молдованин, чуваш, башкир, англичанин из Лондона, удмурт, китаец и другие…*

В дни юбилейных торжеств 1947 года, посвященных 800-летию столицы, канал Москва-Волга был переименован в канал имени Москвы.

Со дня открытия канала прошло более шестидесяти лет.

В 1997 году по решению главы Дмитровского района Валерия Гаврилова у начала первого экспериментального километра канала был открыт памятник всем погибшим «каналармейцам». Авторы проекта: Дмитрий Шаховской, Андрей Красулин и Владимир Буйнов.

Тринадцатиметровый металлический крест, видимый издалека, увенчал берег канала. Это память о тех, кто был замучен, убит, умер от голода и истощения на «великой стройке второй пятилетки», но чей труд, волей или неволей, послужил вкладом в дело сооружения канала – одного из важнейших водных путей страны.**

Н. Федоров

* Тема Дмитлага, этого «государства в государстве» требует специального глубокого исследования и отдельной книги.

** В разделе Книги Памяти «Дмитлаг» собраны биографические справки из следственных дел только о заключенных Дмитлага; сведения о вольнонаемных Дмитлага помещены в общем Мартирологе.

Дмитлаг 1936-37 гг. Воспоминания очевидца

Автор воспоминаний – Алексей Комаровский (1914-1988), сын художника-иконописца Владимира Алексеевича Комаровского, расстрелянного и захороненного на Бутовском полигоне. В Дмитлаг Алексей попал в 1936 году в качестве вольнонаемного после трех лет, проведенных в заключении в Сиблаге.    

Во второй половине дня (10 мая) наш поезд подошел к Казанскому вокзалу. С вокзала на вокзал, по Садовому кольцу я переехал на трамвае (на “Букашке”), а от Триумфальной площади (ныне площади Маяковского) с удовольствием прошагал по Тверской-Ямской. Вот он, и Белорусский вокзал… Здравствуй, дорогой, здравствуй! За эти годы ты совсем не изменился. Помнишь, как в двадцать восьмом здесь встречали Максима Горького? А в тридцать первом, вон с той, крайней платформы мы провожали Осоргиных в Париж (Осоргины – родственники Комаровских; после конфискации родового имения в Калужской губ. жили у Комаровских в их имении Измалково до 1923 г. После ареста в 1925 г. Г.М. Осоргин был сослан на Соловки и там в 1929 г. расстрелян. Весной 1931 г. семья Осоргиных (тринадцать человек), выхлопотав разрешение на отъезд, покинула Россию и поселилась в предместье Парижа Кламаре, где родственник Осоргиных, князь Г.Н. Трубецкой, купил небольшую усадьбу и собрал всех родных).

Под железными крышами твоих платформ до сих пор ютится сладковатый запах недожженного угля. Как тут все знакомо! Я уселся в первый же дачный поезд и жадно прилип к окну. Пошли не просто знакомые, а родные, дорогие места. Немчиновка, Баковка, а там, за Думновским лесом, Переделки, Измалково… Проехали Перхушково с белой Покровской церковью посреди села. А вот и Жаворонки. Я мчался по 3-й Советской улице (прошу заметить, по 3-й, а не по 2-й, в целях конспирации). Подошел к Страховской даче как бы с тыла, со стороны наших окон. Постоял, прислушался к звукам за окнами, не решаясь постучаться. Ведь здесь сейчас дома меня не ждали. Для них я был в каком-то Карсуне…

…Радости встречи я описывать не буду. Это слишком волнительно, слишком лично. Скажу только, что для меня она была омрачена значительно ухудшимся за эти два с половиной года здоровьем матери.

Примерно за неделю я прописался в Можайске (за 101-м километром) и объехал ряд городов в поисках работы. Но всюду, куда бы я ни обращался, даже в токарной артели на Бородинском поле, от меня сторонились, как от зачумленного. С каждым днем и с каждым новым отказом настроение ухудшалось. В конце концов, на семейном совете было решено, что надо ехать в Дмитров и просить Голицыных, которые там жили, помочь поступить на строительство канала Москва-Волга. Очень не хотелось обратно залезать в эту ГУЛАГовскую систему, но без нее, видно, не устроиться.

Голицыны встретили меня очень приветливо, как родного, и обещали помочь.

Дмитров тех лет был своеобразным центром, в какой-то мере соперничающим с Москвой. В Дмитрове размещалось Управление строительства канала Москва-Волга НКВД СССР Возвращающиеся из лагерей москвичи (а это был последний год, когда из лагерей еще возвращались) не имели права жить ближе, чем за 101-м километром, а тем более в самой Москве. Да и на работу, как и меня, их нигде не принимали. А тут, в городе, расположенном всего за 60 км от Москвы, принимали на работу всех, без исключения и без всяких ограничений. И народ сюда повалил. Наиболее ценным специалистам давали квартиры в Инженерном городке, а всем остальным оплачивали частные комнаты в городе. Управление строительства находилось на особом снабжении, имело отличную столовую, клуб, стадион и другие бытовые учреждения. Увеличилось количество дачных поездов. От вокзала до Управления была заасфальтирована дорога. По субботам все москвичи, груженные авоськами с продуктами, мчались на вокзал. Это был уникальный период в истории Москвы, когда колбаса ехала не из Москвы, а в Москву. Таким образом, из тихого, захолустного городка за два-три года Дмитров превратился в оживленный центр.

Голицыны жили в одноэтажном деревянном доме на углу улиц Кропоткинской и Семенюка, на самом бойком перекрестке между городом и Управлением строительства. В этом доме жил художник Владимир Михайлович с семьей и родителями, Анной Сергеевной и Михаилом Владимировичем. В домике рядом жила его сестра, Мария Михайловна (через год она выйдет замуж за Всеволода Степановича Веселовского). Там же, в Дмитрове, отдельно жил младший брат Сергей Михайлович со своей семьей. Но центром был именно этот дом, на улице Семенюка. Семья жила открытым домом, а вернее, двором, так как летом вся жизнь протекала во дворе.

Душой всей семьи был Владимир. Очень общительный, веселый и остроумный, он был радушным хозяином и искренно радовался каждому посетителю. Меня поражало его умение найти тему для разговора, интересующую именно этого гостя. Была ли это природа, искусство, наука или какая-нибудь техническая тема, Владимир вел разговор со знанием дела, как специалист в этой области. Щедрость его души привлекала в этот дом много старых и новых друзей. Привлекала их также особая, русская красота жены Владимира, Елены Петровны, и обаяние его сестры Машеньки. Владимир шутил, что все их знакомые в Дмитрове делятся примерно поровну между поклонниками его жены и сестры. В то лето у них не было дня без гостей. Материально Голицыны жили очень и очень скромно. Анна Сергеевна, предвидя вечерний наплыл гостей, заранее начинала приготовление большого таза винегрета из бурачков и других овощей. Вечером гости считали за честь съесть у них тарелку винегрета с куском черного хлеба. Когда собирались особо близкие друзья, со стены снималась гитара и под ее аккомпанемент пелись песни и романсы. Пела Елена Петровна, а может быть, и Владимир.Жизнь семьи очень оживляли дети. Их было трое: Еленочка, лет двенадцати, и два мальчика – Мишка и Ларюшка (Илларион Владимирович Голицын – ныне народный художник, академик, известный живописец, график), лет восьми-десяти.

На следующий день после моего приезда мы с Машенькой отправились в Управление строительства к начальнику архи­тектурно-планировочного отдела Петру Дмитриевичу Козыреву (См. подробнее: Н.А. Федоров. Жизни всесоюзной дно // Книга Памяти “Бутовский полигон”. Вып. 4. С. 12-20). Машенька рассказала ему обо мне и просила принять меня на работу в его отдел. Петр Дмитриевич взял мое корявое заявление и четко начертал: “ОК” (“ОК” – отдел кадров). Прошу оформить”. Я горячо поблагодарил его и отправился на муки в этот самый “ОК”. Там всем заправлял известный на все Управление Осипов. Этот маленький чекистик и большой буквоед изматывал всех поступающих до предела. Все же к вечеру, изрядно попотев и испортив много анкет и бумаги, я получил удостоверение работника строительства канала. Это была вещь – куда более ценный документ, чем мой временный паспорт. С этим удостоверением я мог смело разгу­ливать по Москве…

А.В. Комаровский в Бутырской тюрьме, 1932 г. Был арестован в 18 летАнна Сергеевна устроила меня на квартиру к своей знакомой старушке, и я начал работать. Моим начальником и учителем был крупный ленинградский специалист инженер Львович-Кострица. А старшим инженером у меня был заключенный, московский инженер А.Н. Верещетин. Обоим этим инженерам я многим обязан в своем техническом развитии.

В нашем отделе чертежницей работала очень сердобольная женщина – Фрида Яковлевна. Была она женой начальника снабжения Дмитлага. Надо полагать, что работала она не из-за денег, а чтобы не сидеть дома одной. Фрида Яковлевна обратила внимание на мой скромный, вернее, плачевный гардероб и решила помочь мне одеться. Через своего мужа она достала за баснословно дешевую цену: хром на сапоги, отрез шерсти цвета хаки на брюки и гимнастерку, широкий ремень и длинную кавалерийскую шинель. Спасибо ей за добрую заботу и очень своевременную помощь. Почти до самой войны я ходил в этом обмундировании. Когда я впервые появился в нем у Голицыных, Владимир очень тешился над моим нелепым военизированным видом, хотя в юности сам щеголял в морской форме.

В 1936 году строительство канала вступило в самую напряженную, завершающую стадию. Каждый день, в полдень, по местному радио передавались сводки о количестве вынутого за сутки грунта, о количестве уложенного бетона, о передовом на этот день районе и т.д. Не передавали только, сколько заключенных умерло за истекший день. Молодость и чисто животная жажда жизни захватили меня и притупили правильное мировосприятие. За благополучным и оживленным бытом работников Управления, особенно вольнонаемных, не всегда можно было рассмотреть множество человеческих трагедий заключенных, живущих совсем рядом, во временных лагерях, и ежедневно выполняющих рабский, изнурительный труд. Сколько человеческих жизней поглотил канал!

Все земляные работы на канале велись вручную. Грунт на котловане отвозили грабари, да и тачки были еще в ходу. С Яхромских холмов трасса канала напоминала огромный, вытянувшийся на необозримые просторы живой муравейник. Ночью этот муравейник освещался огнями множества прожекторов. И так от Волги до Москвы. Картина неповторимая. Недостатка в живой силе не было. ГУЛАГ поставлял ее бесперебойно и в неограниченном количестве. Без преувеличения можно сказать, что канал имени Москвы покоится на костях заключенных. Пройдет всего несколько лет, и канал, наполненный водой, станет последним рубежом обороны в великой битве за Москву.

Самым оживленным местом в Управлении была огромная столовая для вольнонаемных, где вкусно и дешево кормили. В обеденные часы столовая становилась еще и своеобразным клубом, в котором встречались знакомые, работавшие в разных отделах, обменивались новостями и книгами, договаривались о встречах и т.д. А неподалеку от столовой, на той же площади, засаженной цветами, размещался отлично оборудованный клуб. В часы перерыва (с 4 до 8 вечера) в нем демонстрировались новые фильмы. Они шли у нас раньше, чем в Москве. Этим летом тридцать шестого года к строительству канала было приковано внимание всей страны. В связи с этим к нам зачастили всякие знаменитости. Приезжали – Любовь Орлова, Отто Юльевич Шмидт, летчики Водопьянов и Молоков, Алексей Толстой, Яхонтов и многие другие. Дмитров стал своеобразным центром притяжения для советской элиты.

Несмотря на развлечения и вкусную кормежку, работать приходилось с большой отдачей и с большим напряжением. Чертежи прямо со стола шли на стройку. За ними со всех районов приезжали специальные инженеры-кураторы. Мы с Александром Николаевичем Верещетиным проектировали теплоснабжение и вентиляцию сооружений Южного (Мос­ковского) района: Сходненской ГЭС, Сталинской водопроводной станции и ряда других объектов. Все Управление работало с 9 утра до 4 дня; потом – перерыв до 8 и опять работа до 10-11 вечера. По субботам работали только до 4 без обеденного перерыва и после этого, обгоняя друг друга, спешили на московский поезд. Возвращались в воскресенье вечером. Не знаю почему, но именно по воскресным дням в Москву ездил и Владимир Голицын. Все его знакомые знали, что возвращаться он будет восьмичасовым вечерним и непременно сядет в третий от хвоста поезда вагон. Этот вагон наполнялся почти одними голицынскими знакомыми. Владимир был великолепным рассказчиком. Паровой поезд шел медленно (больше двух часов), а вагон, освещенный единственным фонарем со свечкой, не дремал, а то и дело взрывался от дружного хохота, вызванного веселыми рассказами художника. На платформе в Дмитрове знакомые быстро прощались и убегали вперед, спеша к семьям. А мы, не торопясь, двигались по городу, минуя Дмитровский собор и земляной вал кремля, приближаясь к их дому. У Владимира болела нога, и он шел, опираясь на палку. Если не ошибаюсь, у него в то время обострился костный туберкулез.

Я очень дорожил возможностью провести субботний вечер и воскресенье дома, в Жаворонках. Только там, у кресла больной матери, мне по-настоящему было хорошо. Поэтому буквально каждую субботу, невзирая на погоду, я приезжал домой. Иногда по воскресеньям к нам в гости приезжал Коля Иванов со своей молодой женой Еленой Павловной. Коля также работал на строительстве канала, только не в Дмитрове, а в Карамышеве. Позднее приезжал к нам и Соколов, который к тому времени вернулся в Москву (Н.П. Иванов и художник Соколов – друзья А.В. Комаровского, с которыми он познакомился в заключении в Мариинских лагерях в Сиблаге. Н.П. Иванов после войны поступил в МДА, преподавал в Саратовской семинарии, стал магистром богословия, затем работал в журнале Московской Патриархии). Лагерных друзей я познакомил со своей семьей. Одно время Соколов даже работал с отцом. Они вместе расписывали большой плафон в аптеке на Страстной, а ныне Пушкинской площади. Этой аптеки уже давно нет, а эскиз плафона еще у нас сохранился.

Но вернемся в Дмитров. Напряжение в работе с каждым днем нарастало. И чаще случалось, что в субботу днем в комнату входила секретарь отдела и объявляла: “Сегодня нормальный рабочий день, завтра нормальный рабочий день”. Вздох разочарования раздавался в комнате. Так летели летние месяцы. Осенью на строительстве канала был объявлен месячник имени наркома Ягоды. Для нас, работников Управления, это означало, что выходные отменяются и вечерняя смена продолжается не до десяти, а до двенадцати ночи. А если хочешь заслужить звание ударника, то лучше задержаться и до часа ночи.

Не успел закончиться этот ударный месячник, как Ягода оказался “врагом народа”… Но месячник продолжался. Срочно срывались портреты одного наркома и заменялись портретами нового – Николая Ивановича Ежова. Вообще за портретами, висевшими в общественных местах, надо было бдительно следить. Чуть зазеваешься – и на стене будет висеть “враг народа”.

К зиме темп проектных работ немного спал. На большинство сооружений, подлежащих сдаче до прихода волжской воды, вся документация было выдана, и мы вернулись к обычному распорядку дня.

Новый, 1937 год я встречал у Голицыных… Можно ли было тогда думать, что мы встречаем самый кровавый, самый зловещий год в истории нашей Родины? К сожалению, это было так.

Зима и начало весны прошли на строительстве в обычной напряженной работе. К середине года намечалось открыть судоходство на канале. В двадцатых числах апреля канал посетил сам Сталин. Он приехал со свитой, без предупреждения, в район 4-го и 3-го шлюзов у станции Яхрома. Возможно, Сталин не хотел встречаться с руководством строительства, которое он уже обрек на смерть, или по другим причинам, не знаю, но приезд его был неожиданным и молниеносным. Главным инженером этого района был мой однофамилец Комаровский, который случайно оказался на месте. Он встретил Сталина и давал ему все пояснения. Быстро осмотрев сооружения, с которых к тому времени уже были сняты леса и на которых не оставалось ни одного заключенного, не заезжая в Дмитров, Политбюро укатило обратно в Москву. На другой день все газеты поместили фотографию Сталина и дающего ему объяснения Комаровского – на фоне красивых зданий 3-го шлюза. Для Комаровского это посещение было счастливым. Сталин запомнил этого энергичного инженера с хорошо поставленным грудным голосом. Дальнейшая карьера Комаровского росла, как на дрожжах. Закончил он ее в чине генерала армии.

Через несколько дней мы встречали в Дмитрове 1-е Мая. Хорошо запомнились мне эти дни. Как всегда, накануне в клубе проходило торжественное собрание. В президиуме, на сцене, украшенной огромными букетами живых цветов, сидело все чекистское руководство во главе с начальником Управления Фириным (Торжественное собрание с участием Фирина, о котором пишет автор, могло состояться не позднее 27.04.1937 г. и не столько по поводу Первомая, сколько по поводу прохождения первой флотилии по каналу; оно было намечено на 30 апреля. С.Фирин был арестован за два дня до этого – 28 апреля. – Ред.) и начальником политуправления Пузицким. Грудь каждого из чекистов соперничала с грудью соседа по количеству орденов Ленина. У каждого их было штук по пять, по восемь. А количество ромбов в петлицах колебалось от двух до четырех. Всего в президиуме сидело человек двадцать. Словом, зрелище было внушительным. После торжественной части был дан великолепный концерт силами лучших московских артистов. Огромный зал клуба был переполнен.

Перед началом концерта Пузицкий, обращаясь к присутствующим, просил, чтобы завтра утром, также дружно, все без опоздания вышли на демонстрацию. Просить и не нужно было. Задолго до назначенного часа все сотрудники Управления явились на демонстрацию. Каково же было наше удивление, когда мы увидели на трибуне одинокую фигуру человека в штатском. И не увидели ни одной знакомой фигуры в форме. Тут же по рядам демонстрантов пополз слух: “Ночью все руководство арестовано и увезено в Москву”. В дальнейшем этот слух подтвердился. Весь вчерашний президиум навсегда исчез. К сожалению, вместе с ним исчезли, а затем и погибли многие, многие другие работники Управления, в том числе и начальник нашего отдела Петр Дмитриевич Козырев. Вечная ему память.

Когда 3 мая мы пришли на работу, Управление выглядело странно. Окна в кабинетах начальства были распахнуты, по коридорам гулял ветер. Все неарестованные начальники среднего звена имели растерянный вид и не знали, с чего начинать. По логике мышления тех лет нужно было начать с митинга, осуждающего “изменников”. Но, к счастью, человеческая порядочность восторжествовала и этого не произошло. Проходя в свою рабочую комнату, я заглянул одним глазом в приоткрытую дверь кабинета главного архитектора канала Москва-Волга Фридлянда (Фридлянд Иосиф Соломонович (1898 -1937), окончил архитектурное отделение МВТИ им. Баумана. С 1935 г. гл. архитектор МВС. Был зятем наркома НКВД Г Ягоды. Арестован 06.05.1937 г., расстрелян 20.06.1937 г. Кремирован, место захоронения праха – Донское кладбище). Для нас, рядовых работников, этот кабинет был всегда запретным. Сейчас в нем все было кверху дном. В открытые окна дул ветер и раскачивал огромный макет канала. Макет сорвался с петли и держался на одном гвозде. Он качался на фоне темно-синей стены, царапая ее и оставляя белесый след. С длинного лакированного стола была наполовину сдернута зеленая скатерть. Со столиков между окон свалены макеты отдельных сооружений канала, часть из них раскололась. По полу ветер гонял, точно играя, листы ватмана. Словом, кабинет был готовой натурой, достойной кисти передвижников, падких на такие темы…

Шли дни, и события Первомая отодвигались на задний план. Вскоре появился и новый начальник строительства. Им стал первый заместитель нового наркома Ежова – Берман. Пройдет какое-то время, и этот начальник исчезнет вслед за своим предшественником (Берман Матвей Давыдович (1898-1939), нач. ГУЛАГа, затем нач. Управления строительства канала Москва-Волга, нарком связи. Перед арестом жил в Доме правительства на ул. Серафимовича, д. 2, кв. 141. Военной кол­легией Верховного суда приговорен к высшей мере наказания, расстрелян 0703.1939 г. Кремирован, место захоронения праха – Донское кладбище). Но это – впереди.

К июлю канал Москва-Волга был полностью закончен, опробован и готов к судоходству. 15 июля правительство устроило для строителей большой праздник в Центральном парке культуры и отдыха в Москве. От каждого района, соответствующего номеру шлюза, в столицу плыл свой теплоход с лучшими строителями (разумеется, вольнонаемными) во главе с начальником района. Рано утром, от берегов Волги, от подножья грандиозного монумента Сталину отплыл первый белоснежный теплоход. После шлюза №2 к нему присоединился второй. В Дмитрове флотилию возглавил флагман – теплоход “Иосиф Сталин”. На нем плыли лучшие люди Управления, в том числе и я. Пригласительный билет был получен мною по блату.

Возглавляли делегацию трое: новый начальник строительства Берман, его заместитель Успенский (Успенский Дмитрий Владимирович (1902-1990-е гг.). В середине 20-х гг. попал в Соловки за убийство отца-священника. С 1928 г. – нач. клуба 4-го Особого Соловецкого полка. Занимал руководящие должности в СЛОНе и Белбалтлаге. С 1936 г. – зам. нач. Дмитлага, в июле-августе 1937 г. – врио нач. Управления эксплуатации канала. Имел множество государственных наград) и главный инженер С.Я. Жук.

В Яхроме присоединился еще один теплоход от третьего района и т.д. Днем флотилия в составе семи теплоходов подошла к шестому шлюзу в Икше. Три других теплохода от южных районов ожидали нас в Химках, курсируя по водной глади хранилища. Шестой шлюз является последним в северной подъемной лестнице канала, и с него начинается так называемый водораздельный бьеф, состоящий из целой системы водохранилищ. Поэтому при последнем шлюзовании в Икше на берег сошло все начальство и многие пассажиры, в основном молодежь. Все с интересом наблюдали, как с шумом наполняется водой камера шлюза. Мало кто заметил, как от шести черных “эмок”, укрывшихся в тени одной из башен шлюза, отделилась группа командиров среднего звена. Эти командиры подошли к начальникам районов и пригласили их в машины. Только мы их и видели! Машины запылили по Дмитровскому шоссе на Лубянку, а мы белоснежной стайкой поплыли в Химки.

Это была последняя подобная акция на строительстве канала. Почему она проводилась с такой открытой наглостью – мне до сих пор непонятно. Праздничное настроение было сломлено. Пассажиры теплоходов помрачнели и примолкли. На гранитных ступеньках Речного вокзала, озаряемый светом рубиновой звезды, флотилию встречал сам Ежов. От такой “приятной” встречи можно был поежиться. После митинга под гром оркестров все разошлись по автобусам и через всю Москву покатили в Зеленый театр ЦПКиО. Там для нас пела Русланова и другие артисты. Концерт вел веселый Гаркави. Гремела музыка… Но, несмотря на развлечения, настроение не улучшалось. К тому же вечером стало прохладно и пошел моросящий дождик. Последним пригородным поездом я уехал в Жаворонки.

Помню последний приезд отца ко мне в Дмитров. Это было в конце августа. Он иногда приезжал взять у меня денег. Застал я его у себя в квартире в горячем, но доброжелательном споре со взрослыми сыновьями моей хозяйки…

Я проводил отца на поезд. У него было хорошее настроение. Он шутил и что-то рассказывал. Ему предстояла интересная и, главное, денежная работа по монументальной живописи с каким-то известным архитектором. Посадил его в вагон. Мы простились. Это была наша последняя встреча. В субботу, приехав домой, я узнал, что за день до этого у нас был обыск и отца арестовали. Внутри все оборвалось. У меня даже не нашлось слов, чтобы утешить мать. Я почувствовал, что это – все. Так оно и было. Больше отца мы не увидели. Одновременно с ним в Жаворонках было арестовано много людей, даже не знакомых друг с другом. Шел массовый террор…

В сентябре 1937 года в Дмитрове меня повесткой вызвали в милицию. Там у меня потребовали незадолго до этого полученный трехгодичный паспорт и жирной фиолетовой мастикой поставили в нем штамп. В штампе значилось: “На основании такого-то постановления покинуть Дмитров в двадцать четыре часа”. Число и подпись. С дмитровским пе­риодом все было кончено. Разумеется, по сравнению с арестом, это был просто гуманный жест. Надо было думать, что делать дальше. Ведь теперь на мне лежала ответственность за семью…

 

Л.Комаровский, Вильнюс-Москва, 1985-1986 гг.

Статья взята с

Замечательное сооружение сталинской эпохи

Строительство канала Москва – Волга является вторым звеном в деле осуществления гениальной идеи вождя народов товарища Сталина о коренной реконструкции водных путей Советского Союза. Первым звеном этого исторического плана был Беломорско-Балтийский водный путь.

Канал Москва — Волга, являясь гигантской стройкой второй сталинской пятилетки, одновременно решает три задачи: водоснабжение Москвы, обводнение Москва-реки и ее притоков внутри города и создание глубоководного пути между Москвой и Волгой.

С пуском канала Москва — Волга резко улучшается снабжение жителей Москвы водой. Если раньше на одного человека в Москве приходилось от 135 до 150 литров воды в сутки, то после сооружения канала, даже при увеличении населения Москвы до 5 миллионов человек, снабжение водой увеличивается на каждого жителя до 600 литров воды в сутки. Такая норма водоснабжения дает возможность полностью удовлетворить бытовые и культурные потребности жителей г.Москвы и поставить Москву на один уровень с наиболее благоустроенными городами Северной Америки и Западной Европы и, во всяком случае, выше таких центров капиталистических стран, как Берлин, Рим и другие.

Доставляемая по каналу вода в Москва-реку должна увеличить расход ее с 10 до 30 кубометров в секунду и превратить Москва-реку из мелководной в глубоководную, попутно обводнив протекающие в черте города реки Лихоборку и Яузу.

Соединив столицу кратчайшим путем с величайшей советской водной артерией – Волгой, канал сократит расстояние между Москвой и Ленинградом на 1100 километров, а от Москвы до Горького – на 110 километров.

Соединение столицы с Волгой резко увеличивает количество доставляемых водным путем грузов, среди которых преобладающее значение будут иметь строительные материалы, необходимые для реконструкции города, а также топливо, нефть, металлогрузоизделия, продовольствие и т.д.

Пропускная способность канала Москва — Волга позволит доставлять в Москву в одну навигацию до 15.000.000 тонн разных грузов.

Трудные условия рельефа и проходящая между Волгой и Москвой значительная возвышенность не позволили канал сделать самотечным. Канал Москва— Волга — шлюзованный, с механической подачей воды из Волги на водораздел. Канал построен в виде лестницы, с гигантскими ступенями, ограниченными шлюзами. Шлюзы на канале предназначаются для того, чтобы пропускать в них суда при переходе с более низкого уровня на более высокий и наоборот, с более высокого — на более низкий. Для перекачки воды с одной ступени на другую на канале устроены насосные станции, которые и поднимают воды Волги на водораздел.

Общая краткая схема канала представляется в следующем виде. Первый участок канала состоит из волжского узла, образующего на реке Волге у деревни Иваньково огромное водохранилище, емкостью свыше 1 миллиарда 100 миллионов кубометров. Подпираемые большой бетонной плотиной, а также земляной плотиной и дамбами воды Волги образовали здесь искусственное озеро, целое «Московское море», которое распространяется вплоть до гор. Калинина на 120 километров по Волге.

Следующий участок канала начинается от этого искусственного озера и идет мимо гор. Дмитрова, постепенно повышаясь в виде больших горизонтальных ступеней до самой высшей точки водораздела. Длина этого участка 72 километра. На нем имеются 5 шлюзов — шлюз № 2, 3, 4, 5 и 6, идущих последовательно один за другим. При каждом шлюзе имеется насосная станция, перекачивающая воду вверх. Таких станций на канале пять. Все вместе они поднимают воду на 38 метров.

Водораздельный бьеф канала состоит из ряда искусственно созданных озер или водохранилищ. На севере находится Икшанское водохранилище, ниже — Учинское, образованное Акуловской плотиной, затем Клязьминское водохранилище, образованное Пироговской плотиной. Еще ниже на юг – Химкинское водохранилище, образованное Химкинской плотиной. Все эти узлы соединены между собой каналами и образуют сплошной водный путь в 50 километров.

Следующий участок канала очень короткий, длиной всего в 3 километра. Это выход канала из Химкинского водохранилища в Москва–реку. На нем имеется 2 двухкамерных шлюза, которые спускают воду с уровня водораздельного бьефа в Москва-реку, с высоты 36 метров.

Далее находится речной участок, идущий по Москва-реке. Начинается он от устья канала и идет мимо города Москвы до Перервы. Здесь же имеется небольшой канал, выпрямляющий Хорошевскую петлю Москвы-реки и сокращающий длину пробега судов.

Кроме этих участков, имеется два других канала, несудоходных – один короткий, служащий для спуска воды, предназначенной для обводнения Москвы реки, так называемый Сходненский канал, начинающийся из Химкинского водохранилища и заканчивающийся гидростанцией мощностью около 30.000 киловатт.

Другой водопроводный канал берет свое начало из Акуловского водохранилища и направляется на юг, к Сталинской насосной станции. Отсюда питьевая вода попадает в московский водопровод.

Водопроводный канал, берущий свое начало у дер. Листвяны из Акуловского водохранилища, имеет в длину 28 километров и на всем своем протяжении проходит в виде двух ниток. Это дает возможность бесперебойно снабжать Сталинскую станцию водой в случае необходимости ремонта одной из водопроводных ниток. В ненаселенных местностях водопроводный канал проходит в виде открытого бетонированного канала, а в местностях населенных — в закрытых железобетонных трубопроводах, каждый диаметром в 3,5 метра.

Общее количество воды, которое должно подаваться из Волги в водохранилище, составляет, в зависимости от времени года, от 60 до 80 кубометров в секунду. По мере увеличения запросов водопровода подача воды может быть увеличена и дойти до 125 кубических метров в секунду.

Общее протяжение канала Москва — Волга составляет 128 километров. Около 20 километров канал проходит по искусственно образованным озерам, а на остальном протяжении — в искусственных выемках и насыпях.

Канал Москва — Волга обеспечивает беспрепятственное плавание самых больших волжских теплоходов, а также может пропускать большие металлические волжские баржи, грузоподъемностью до 18 тыс. тонн.

Свыше 200 искусственных сооружений построено на канале Москва — Волга. К крупнейшим из них относятся 3 бетонных и 8 земляных плотин, 11 шлюзов, 5 насосных станций, 8 гидростанций, 7 железнодорожных и 8 больших шоссейных мостов, 2 тоннеля, 7 предохранительных и заградительных ворот. Некоторые из объектов, входящих в эти 200 сооружений, представляют сами по себе большое строительство. Так, например, Сталинская насосная станция определяется стоимостью в 130 миллионов рублей и представляет собой сложный водохозяйственный комбинат.

Всего на канале сделано 152.000.000 кубометров выемок и насыпей и сверх этого еще около 50 миллионов земляных работ сделано в карьерах по добыче гравия и камня. Общее количество земляной массы, переработанной на канале, составляет 200 миллионов кубометров.

Для сравнения можно привести цифры объема таких же работ по каналам Беломорско-Балтийскому и Панамскому. На Беломорско-Балтийском канале земляных работ было 21 миллион, бетонных — 400 тысяч. По Панамскому каналу, который считается на сегодня самым большим каналом не только речным, но и морским, земляных работ имелось 160 миллионов кубометров и 3 миллиона 800 тысяч кубометров бетонной кладки.

Таким образом, по объему выполненных работ канал Москва — Волга во много раз превосходит Беломорско-Балтийский канал и приближается к Панамскому. В отношении своей технической сложности он, конечно, оставляет за собой и тот и другой каналы, так как разрешает не только транспортные задачи, но и водопроводные, и притом путем механического накачивания воды при помощи насосных станций.

О размерах нашей стройки можно составить представление и по количеству израсходованных основных материалов. Вот некоторые цифры: завезено из разных районов Союза гравия и камня около 600 тысяч вагонов, железа и чугуна — 10 тысяч вагонов, горючего — 10 тысяч цистерн, лесоматериалов израсходовано 180 тысяч вагонов, цемента — свыше 70 тысяч вагонов, кирпича – свыше 100 миллионов штук и т.д.

Грандиозный размер канала и его сооружений поставил перед проектировщиками много трудных задач. Строители канала, инженеры и техники приложили все свои усилия и знания, чтобы дать канал, отвечающим всем последним достижениям техники. Несмотря на большие технические сложности и колоссальный объем работ, канал был выполнен в течение 4 лет и 8 месяцев. Достигнуть такой скорости постройки нам удалось прежде всего благодаря небывалому широкому применению наиболее механизированных методов производства работ. На строительстве было занято 170 экскаваторов, 150 паровозов, 225 мотовозов, 2000 платформ, было построено свыше 630 километров рельсовых путей и т.д.

Канал Москва – Волга строился под непосредственным, мудрым руководством ЦК нашей партии и Совета Народных Комиссаров Союза ССР. Лично товарищ Сталин, тов. Молотов давали указания нам, строителям, по самым разнообразным вопросам строительства. Совнарком принимал все меры к своевременному снабжению стройки огромным количеством дефицитных материалов и оборудования.

В постройке канала принимала участие вся страна. Сотни промышленных предприятий, железнодорожный и водный транспорт обеспечивали доставку огромного количества материалов и оборудования.

Строительство канала Москва — Волга закончено. По новому водному пути плавают волжские теплоходы. Десятки буксиров тянут за собой груженые баржи. Канал Москва – Волга вступает в эксплуатацию. Коллектив инженеров и техников, чекисты, партийные и непартийные большевики из советских материалов, на наших отечественных заводах, без помощи со стороны иностранной техники, создали замечательное сооружение второй пятилетки — великий сталинский канал.

Под руководством мудрой партии Ленина — Сталина и советского правительства, обогащенные грандиозным опытом, наши инженеры и техники сумеют осуществить и следующие звенья ленинского плана — водного соединения советских морей.

 

Подготовил М.И. Буланов по материалам печатных изданий 1930-х годов. Статья взята с

Как начиналось строительство головного узла канала

Достаточно посмотреть на основные сооружения Волжского узла, чтобы можно было представить себе все величие этих сооружений. Волжский узел состоит из 18 гидротехнических сооружений, и все это было сделано за четыре года.

Котлован в нижнем бьефе Волжской плотины

Котлован в нижнем бьефе Волжской плотины

15 с лишним миллионов кубометров земляных работ, в том числе больше восьми миллионов выемки и больше семи миллионов насыпи, 545.000 кубометров гидротехнического бетона, 5.976 тонн металлоконструкций, 397 тысяч квадратных метров крепления откосов камнем и бетонными плитами — вот цифры, характеризующие огромные объемы работ, выполненных коллективом Волжского района. Строительство Волжского гидроузла началось так.

21 сентября 1933 года из города Кимры на моторной лодке прибыли в деревню Иваньково первые организаторы и основатели Волжского узла. Их было семь. Во главе этой группы был Карл Карлович Крипайтис, почетный чекист, один их лучших строителей Беломорстроя. С ним приехали инженер Лисицын и Беккаревич, специалист по техснабжению Гольдельман, бухгалтер Богданов и другие.

Краткая справка

Крипайтис Карл Карлович родился 10 декабря 1894 года в Риге. Литовец. Образование: окончил 3 класса городской школы. Трудовую деятельность начал в 1908 году чернорабочим на сезонных работах в Риге. В 1914 году призван в царскую армию рядовым в кавалерийский полк. В царской армии находился до 1917 года. С 1917 года по 1918 год участвовал в Гражданской войне.

Член ВКП(б) с 1918 года, партбилет №00944139.

В органах ВЧК-ОГПУ с 1 октября 1918 года. С 1933 года по 1938 год Карл Карлович работает в Волжском районе на строительстве канала Москва – Волга. Здесь он прошел путь от начальника 2-го участка до помощника начальника и заместителя начальника Волжского района строительства канала Москва – Волга.

Звание лейтенанта Государственной безопасности присвоено в 1936 году.

Награжден боевым оружием за борьбу с контрреволюцией. Значком «Почетный чекист. Х лет» №695 в 1933 году. Коллегией ОГПУ СССР. Каналоармейским значком «Строитель Белморстроя». Постановлением ЦИК СССР 14 июля 1937 года за ударную работу на строительстве канала Москва – Волга награжден орденом Трудового Красного знамени.

В дальнейшем Крипайтис Карл Карлович откомандировывается на строительство Волгостроя, с 1937 по 1939 год – начальник Калязинского района Волгостроя в городе Калязине. С 1939 года работал старшим инспектором АХО ГУЛАГ НКВД СССР в Москве.

25 сентября 1933 года немного выше деревни Иваньково причаливают две баржи. По трапам сходят человек триста в коричневых бушлатах и несколько человек в шинелях с красными петлицами. Это пришел первый этап каналоармейцев. Они построили для себя среди болотистого леса первые две палатки и основали лагерь – теперешний второй участок Волжского района.

Первым объектом строительства являлась Волжская бетонная плотина. Архитектором Волжской бетонной плотины был Иван Корнелиевич Белдовский, старший архитектор архитектурного Техотдела.

Первой героической страницей в строительстве Волжской плотины была борьба с весенним паводком 1934 года.

Котлован напоминает муравейник. Здесь надо вынуть больше четырех с половиной миллионов пудов земли, чтобы к осени дать фронт для укладки бетона. Работа сначала шла в ручную. В мае 1934 года начали прибывать экскаваторы. Надо было освоить механизмы. Надо было готовить кадры. Но трудностями ударника не испугаешь. Железнодорожники под руководством прораба Васильева прокладывают за сутки по два километра узкоколейки. Десятники Гусев, Катанов, Круглов так организовали дело в своих бригадах, что люди у них работают с четкостью часового механизма. Отряд Тасарской, Лазареева выполняют план на полтораста и больше процентов.

Трудности преодолены. Западная часть котлована готова, 16 августа 1934 года в третью секцию падает первый кубометр бетона.

Трудные дни подкрались с наступлением холодов. И несмотря на холода, на всей трассе канала единственным сооружением, не прервавшим бетонных работ, была Волжская плотина. В декабре на бетон встал лучший отряд Тасарской. Ударники, до сир пор не имевшие дела с бетоном, освоили новый вид работы. И вот – снова весна, последняя весна на стройке плотины. На левом берегу Волги поднялся многоэтажный бетонный комбинат. Таких еще не было ни на Белморстрое, ни на строительстве канала Москва – Волга. В нем механизированы все процессы работ. Сказочно скоро, за две недели, комбинат был освоен. Уже в середине мая его транспортеры ежедневно подавали в блоки до 1.000 кубометров бетона. Но подымающейся гигантской плотине и такого количества было недостаточно. «Даешь 1500 кубов в сутки!» – требовала общественность Волжского района.

Это задание было перекрыто 29 июля, когда выдача бетона была доведена до 2032 кубометров в сутки, а 8 июня отряд бетонщиков Галины Тасарской дал рекордную выработку, уложив за сутки 2093 кубометра.

Август. Плотину посещает нарком Ягода. Товарищ Ягода осмотрел Волжскую бетонную плотину, которая должна быть закончена к XVIII годовщине Октября. Нарком проверил, как идет подача и укладка бетона в плотину, обратив внимание на необходимость более тщательно продумать и упростить подачу бетона к месту его укладки. Товарищ Ягода также осмотрел земляную дамбу 210, аванпорт и наметил место будущей установки скульптурного изображения т.Сталина при входе из Волги в канал.

«Вам дано все для успешного завершения строительства плотины в срок», – сказал в заключение т.Ягода. Начальник района т.Шапошников заверил, что коллектив строителей Волжской плотины с честью выполнит возложенные на него задачи и сдаст плотину в срок.

Начальником Волжского района и работ с 28 апреля 1934 года по 29 сентября 1936 года был Шапошников Николай Федотович.

Краткая справка

Шапошников Николай Федотович родился 9 декабря 1891 года в городе Гурьеве Уральской области. По происхождению казак. Профессия инженер-гидротехник. Образование: окончил в 1910 году гимназию в городе Алма-Ате.

В 1916 году окончил институт инженеров путей сообщения в Ленинграде. Член ВКП(б) с 1920 года, партийный билет №0027281.

В органах НКВД СССР с октября 1932 года.

Зачислен на должность заместителя главного инженера и начальника работ с 21 июля 1932 года. Приказом №77 от 4 мая 1934 года назначен начальником Волжского района и работ. С должности начальника района снят и оставлен в должности начальника работ. Приказ по НКВД №248 от 1 июля 1936 года. Отстранен от должности начальника работ Волжского района и назначен начальником сооружений Сестринских дамб района «Техника». Приказ №88 от 29 сентября 1936 года по Управлению строительства. 22.07.1936 года откомандирован в Наркомлес.

В дальнейшем работал в системе ГУЛАГа. В 1950-51 гг. главный инженер и замначальника ИТЛ на строительстве Куйбышевской ГЭС.

Присвоено офицерское звание «инженер полковника». Приказ МВД СССР №1037 от 14 августа 1950 года.

Уволен в запас Приказом МВД СССР №1710 от 30 июня 1954 года.

По окончании строительства канала награжден орденом Трудового Красного знамени. Постановление Президиума ЦИК СССР от 14 июля 1937 года.

Награжден нагрудным знаком «Строителю канала Москва – Волга». Приказ НКВД СССР №802 от 10.09.1940 года.

26 сентября 1935 года секретарь ЦК ВКП(б) тов. Л.М. Каганович, секретарь МК ВКП(б) тов. Н.С. Хрущев посетили строительство канала Москва – Волга. Их сопровождали начальник строительства т.Коган, заместитель начальника ГУЛАГа и начальник Дмитлага т.Фирин. Товарищ Каганович, год назад уже посетивший Волжский район, когда работы только начинали развертываться, отметил, что за это время проделана огромная работа, но прекрасная механизация строительного участка обязывает к еще большим темпам и образцовому качеству.

Краткая справка

Лазарь Моисеевич Каганович (1893-1991 гг.) Виднейший представитель «сталинской гвардии». На протяжении более четверти века был одним из первых лиц в Политбюро и правительстве СССР, руководил промышленностью и транспортом страны.

Родился в семье крестьянина деревни Кабаны украинского Полесья. Учился в двухклассной школе, далее занимался самообразованием. Работал в Киеве разнорабочим.

Участвовал в революционной работе. В партии с 1911 года. Участвовал в Гражданской войне на Южном фронте. С 1918 года на партийной работе.

Во время строительства канала с 1930 по 1935 год был первым секретарем Московского комитета партии. В 1937 году назначен наркомом тяжелой промышленности Советского Союза. В годы Великой Отечественной войны был членом Военного совета Северо-Кавказского фронта и членом военного совета Закавказского фронта. Герой Социалистического труда (1943 г.)

В 1957 году под давлением Н.С. Хрущева снят со всех постов, исключен из ЦК. Был отправлен в город Асбест Свердловской области управляющим трестом Союзасбест, где проработал с августа 1957 до июня 1959 года. В 1961 году был исключен из партии и отправлен на пенсию. Умер за рабочим столом 25 июля 1991 года в возрасте 97 лет от инфаркта.

Прощаясь с начальником района тов. Шапошниковым Л.М., Каганович сказал: «Здорово работаете, товарищи!» Красавица Волжская плотина, поглотившая почти 250.000 кубов бетона, длиной 216 метров и высотой 29 метров, была готова. Для сброса воды имелось 8 пролетов, из них 4 двухъярусные с донными водопропускными отверстиями.

И вот 30 сентября 1935 года плотину приняла Центральная приемочная комиссия. К XVIII годовщине Октября строители Волжского района рапортовали об окончании головной плотины канала на полгода раньше срока.

После постройки Волжской плотины начинаются работы по сооружению шлюза №1, и 1 декабря 1935 года в два часа дня уложен первый кубометр бетона в шлюз №1.

Архитектором однокамерного шлюза №1 является также архитектор Иван Корнелиевич Белдовский.

Осенью 1936 года коллектив строителей Волжского района приступил к строительству земляной плотины. Строителям предстояло перегородить старое, веками установившееся русло Волги. Данная плотина должна была быть выполнена путем гидронамыва, который впервые использовался в СССР.

Предстояло намыть земляную плотину длиной 350 метров, шириной 20 метров, с наибольшей высотой 24 метра. Но не ладится дело с намывом. Люди впервые осваивают сложную технику гидромеханических работ. Плотина растет очень медленно. Она достигла пока только отметки 111. Землесосы то и дело выходят из строя; ломаются валы, лопаются обоймы подшипников. Аварии вошли в систему. Они срывают работу гидроустановок.

Положение было крайне тяжелым. Впереди же стояли две угрозы: осенний паводок и морозы. Паводок мог поднять воду до отметки 114-115. Вода могла бы перехлестнуть плотину и неизбежно размыть ее. Мороз грозил до весны остановить все гидроустановки. Грунт пришлось бы возить поездами, а это очень затяжное и дорогое мероприятие. Осознавая это, строители упорным трудом преодолевали трудности, увеличивали намывку грунта. Если прежде намывалось грунта 3,5 тысячи кубометров в сутки, то потом выработка выросла до 4, 5, 6, 7 тысяч кубометров и, наконец, выработка по намыву грунта достигала 8 тысяч кубометров в сутки.

Плотина росла и достигла долгожданной отметки 116. Радостной была эта победа для коллектива работников Волжского района. К началу морозов плотина достигла отметки 124.

Эта земляная плотина является большой победой советской гидротехники, ибо земляные работы здесь были выполнены путем гидронамыва и транспортировки размытого на карьерах грунта, который подавался на расстояние до 2,5 километра. Земляная плотина блестяще выдержала испытание водой и навсегда преградила путь старому течению Волги.

Бетонная и земляная плотина, левобережная 8-километровая дамба образовали грандиозное водохранилище, названое Л.Кагановичем «Московским морем».

Для создания «Московского моря» пришлось не только построить перечисленные сооружения, но и очистить колоссальную площадь, т.е. вырубить большие площади леса, перенести на новые места сотни деревень и даже город Корчеву. Всего на строительстве Волжского гидроузла в течение четырех лет трудилось более 400 тысяч человек.

 

Материал подготовлен М.И. Булановым

по материалам газеты «Перековка» за 1934–36 гг. и с использованием архивных документов из ГА РФ. Статья взята с

Музыка из ГУЛАГа

Передо мной стопка тоненьких книжечек с нотами. Это тексты и музыка песен, изданных Музгизом в 1936 году. Небольшой карманный формат, грубоватая желтоватая бумага. Ничего особенного, на первый взгляд — типичное издание песен того времени, которых печаталось немало. Страна, как известно, была поющей, и произведения самого массового жанра издавались массовыми тиражами. Главным образом это были бесчисленные песни про “товарища Сталина”, радостные и бодрые марши про то, как “хорошо в стране Советской жить”, веселые первомай­ские и тому подобная продукция. Словом, ноты как ноты. Ничего особенного, если бы не одно обстоятельство. На обложке рядом с Музгизом указано еще одно учреждение, их выпустившее, — культурно-воспитательный отдел Дмитлага НКВД СССР. А называется вся серия книжечек с нотами — “Библиотека „Перековки””. И авторы песен вовсе не профессиональные композиторы и поэты, а, как указано в этих книжечках, “каналармейцы” или попросту, называя вещи своими именами, заключенные. “Каналармейцы” работали на строительстве канала Москва-Волга, и не только строили, но и сочиняли про это стихи и музыку. Разумеется, в духе официального искусства того времени, воспевающего трудовые подвиги страны. Видимо, таким образом они должны были “перековывать” свое сознание. По крайней мере, такова была цель культурно-воспитательного отдела НКВД, издававшего эту библиотеку. Заключенные должны были не только трудиться, но и славить свой труд и свой лагерь.

Такого в истории еще не было. Музыка создавалась “по заказу” заключенными, работающими в исправительно-трудовом лагере в нечеловеческих условиях, вероятно, с единственной надеждой — выжить, не быть расстрелянными и, если повезет, получить досрочное освобождение. Музыка была не столько орудием “перековки”, сколько средством получить желанную свободу. Но и сочиненная в таких условиях, эта “музыка из-под палки”, уродливое порождение советского раздвоенного сознания, не могла быть целиком официальной, направленной только на внешний социальный заказ. Вольно или невольно, она несла информацию об ее создателях, об их жизни, их мыслях и чувствах. Безусловно, эта информация была глубоко запрятана в тексте и не предназначена для посторонних официальных глаз, да и присутствовала не во всех случаях, но она все же существовала.

Однако прежде, чем продолжить рассказ об этой музыке, несколько слов о месте, где она создавалась1.

Дмитлаг (первоначально Дмитровлаг, ДЛАГ, ДИТЛ), крупнейшее лагобъединение ОГПУ-НКВД, существовал с 1932-го по 1938 год и располагался на территории Московской области и отчасти в самой Москве. Он был создан для использования труда заключенных на строительстве канала Москва-Волга. Первоначально, правда, возведение канала — крупнейшей стройки второй пятилетки — было поручено Наркомводу СССР, однако работы велись крайне медленно. С целью их ускорения Совет Народных Комиссаров СССР избрал более эффективный путь и передал строительство гиганта ОГПУ СССР. Тогда же из трех предложенных был утвержден Дмитровский вариант. Центром стройки становился провинциальный Дмитров с населением в шесть тысяч человек. Сюда перебиралось из столицы Управление Москваволгострой (МВС), а источником рабочей силы становился Дмитлаг, созданный приказом № 889 от 14.09.32 по ОГПУ. Вскоре на строительство канала начали прибывать по этапу заключенные других лагерей, в первую очередь — с Белбалтлага, затем из Балахнинского и Среднеазиатского ИТЛ и др. Вскоре Дмитлаг стал грандиозным по масштабам исправительно-трудовым учреждением в системе ­ГУЛАГа. По свидетельству В.Шаламова, это был самый многочисленный лагерь с наибольшим количеством заключенных — один миллион двести тысяч человек.

Начальником МВС назначили Лазаря Когана, который, кстати, и изобрел новое в русском языке слово “каналоармеец”. Начальником Дмитлага с сентября 1933 года стал бывший начальник Белбалтлага Семен Фирин. Одновременно он являлся завместителем начальника ГУЛАГа СССР, а также заместителем начальника Москваволгострой.

Майор ГБ Фирин был кадровым советским разведчиком в Западной Европе. Однако после разоблачения его деятельности иностранной контрразведкой и возвращения в СССР он оказался на строительстве сначала Беломорканала, а затем канала Москва—Волга. Как и многие другие руководители МВС и Дмитлага, заброшенный в глухую провинцию, он стремился всеми силами снова выбраться “наверх”, привлечь внимание к своей деятельности власть предержащих. Для этой цели годились все средства — перевыполнение плана ценой жизни тысяч заключенных, досрочный пуск объектов и т. д. Именно с С.Фириным и связано воплощение одной из хитроумных идей, пропагандируемых ОГПУ в 30‑е годы — “перековки” сознания заключенных.

Ее суть в том, что сознание преступных элементов можно было переделать, “перековать”. Эта идея и сам термин “перековка” возникли на Беломорканале и еще раньше — в Соловецких лагерях в 1930 году. Однако именно в Дмитлаге она стала применяться в массовом масштабе.

О “перековке” много писали, ей были посвящены специальные статьи2и монография И. Авербах “От преступления к труду”. В ней собран материал по Дмитлагу. Как сказано в предисловии к этой книге, которое написал А. Вышинский, “книга представляет собой опыт анализа и обобщения методики работы наших исправительно-трудовых учреждений в области переделки, или, как по этому поводу говорят, “перековки” преступных элементов”. “Дмитровский лагерь, строящий величайший канал Москва—Волга, дает неисчерпаемое богатство фактов, иллюстрирующих процесс перевоспитания уголовных и т. п. элементов, составляющих население этих лагерей, — процесс, происходящий ежедневно и ежечасно в огне высокого творческого энтузиазма, сжигающего старые пороки и недостатки, очищающего людей… и закаляющего их к новой, радостной и счастливой жизни”3.“Перековка”, таким образом, была официальной доктриной карательных органов. Она была призвана иллюстрировать постулат, что советские исправительные лагеря, в отличие от буржуазных и фашистских, предназначены именно для исправления, а не порчи преступников. На воплощение этой доктрины, а также на создание “атмосферы свободы и полноты жизни” в лагерях ОГПУ тратило значительные средства. Сознание “классово враждебных элементов” исправляли, “перековывали” не только с помощью труда, но и печати, образования и искусства.

В Дмитлаге выходило несколько десятков газет и журналов. Печать, по мнению создателей идеи “перековки”, в условиях лагеря представляла собой одно из сильных орудий перевоспитания лагерников. Самыми массовыми были газета “Перековка” и “Москва-Волга”. Их тираж достигал тридцати и более тысяч. Для женской части лагерников издавалась газета “Каналармейка”, для малограмотных — “Долой неграмотность”. Для заключенных разных национальностей, работавших на стройке, выходили газеты на четырех языках — татарском, тюркском, узбекском и казахском. Дмитлаг имел и свой журнал — “На штурм трассы”, главным редактором которого был Фирин. Газета “Перековка” издавала свою библиотечку. Это были отдельные выпуски в виде книжечек, в которых публиковались рассказы, стихотворения, очерки заключенных писателей и поэтов. Всего таких выпусков было шестнадцать, но только два из них сохранились в московских архивах4. На всех этих изданиях стоял гриф: “Не подлежит распространению за пределами лагеря”. О том, как создавались заключенными эти произведения, можно представить по рассказу Шкловского: “Один лагерный поэт, по его собственному признанию, написал стихотворение для того, чтобы получить доступ на станцию, откуда он хотел бежать. Но та внимательность, с которой отнеслись к его стихотворению, удержала его в лагере”5. И далее Шкловский пишет знаменательные слова: “Человек, который руководит литературой — Фирин, начальник лагеря. Он создает судьбы людей”6 (курсив мой. — Н. Р.).

В Дмитлаге работали школы ликбеза, имелись профессиональные курсы, где преподавали заключенные специалисты, в том числе профессора высших учебных заведений. При управлении Дмитлага работали драматический театр, духовой и струнный оркестры, в состав которых входили отбывавшие срок профессионалы.

По инициативе Фирина была создана Центральная художественная мастерская, художники которой также были либо заключенными, либо досрочно освобожденными. Основная продукция мастерской — пропагандистские плакаты, карикатуры, портреты передовиков производства, оформление объектов на трассе канала и т. п. С.Фирин, будучи заместителем начальника ГУЛАГа СССР, имел возможность “выписывать” таланты из других лагерей7.

Каждый район Дмитлага (а всего их было четырнадцать) также стремился иметь свои художественные коллективы. К концу 1934 года по Дмитлагу насчитывалось 224 музыкальных и хоровых кружка. Как сообщала газета “Перековка”, “концертно-эстрадная работа вообще является наиболее гибкой формой массовой, художественно-политической пропаганды, а в условиях наших лагерей, как и агитбригадная форма, легче всего применима”. Агитбригады, хоровые и музыкальные кружки лагерников выступали на концертах, слетах ударников. Так, центральная агитбригада показала на слете ударников оперетту “От Волги до Москвы” (композитор М. Черняк). “Прекрасный текст оперетты и музыка, специально написанные т. Черняком, произвели на слушателей огромное впечатление”, — писала газета “Перековка”8.

Руководство всей этой деятельностью осуществлял КВО (культурно-воспитательный отдел), но фактически — сам Фирин.

Идею “перековки” всячески пропагандировали. Дмитлаг посещали иностранные делегации, деятели искусства, общественные деятели, журналисты. Всем им демонстрировали “безграничные возможности большевистской власти в деле перевоспитания человека”. Пресса сообщала о самоотверженном труде заключенных и их счастливой жизни. Автор одной из публикаций в журнале “Большевистская печать”, В. Шкловский, писал о том, что тысячи людей перековываются, изменяются, становятся в полном смысле советскими на строительстве канала Москва — Волга.

Музыкальная библиотека “Перековки”, видимо, была задумана по аналогии с литературной, вероятно, тем же Фириным. В ней публиковались произведения лагерных поэтов и композиторов. Удивителен не только факт ее существования, но, то обстоятельство, что все выпуски “Музыкальной библиотеки” — а их 18 — уцелели. Видимо, сотрудничество культурно-воспитательного отдела Дмитлага с Музгизом оказалось благотворным: на этих изданиях нет грифа “Не подлежит распространению”, более того, почти все они были включены в Нотную летопись 1936 года.

Что же представляла собой эта “Музыкальная библиотека”?

В основном это песни для хора с сопровождением или без, несколько романсов (хотя они так не обозначены), национальные песни — татарские, узбекские, тюркские, и три инструментальные пьесы — две для скрипки и фортепиано и одна для балалайки. Их авторы либо “каналармейцы” (это всегда указывалось), либо вольнонаемные (возможно, специально выписанные в Дмитлаг), а иногда — профессиональные поэты и музыканты. Чаще других встречаются имена каналармейца В. Калентьева — автора текстов, и М. Черняка — автора музыки. Черняк был профессиональным композитором и автором той самой оперетты “От Волги до Москвы”. Его перу принадлежат пять произведений “Музыкальной библиотеки”, в их числе “Боевая каналармейская”, “Марш экскаваторщиков”, “Песнь о Галине”. Он же был редактором всех выпусков “Библиотеки”9. На обложке каждой книжки — иллюстрация (вероятно, продукция художественной мастерской Дмитлага), представляющая, в зависимости от сюжета песни, картинку из жизни лагеря, пейзаж или даже портрет (Галины Тасарской).

В целом всю эту музыкальную продукцию можно разделить на три группы. Первая — это песни “трудовые”, если так можно выразиться, воспевающие труд на строительстве канала. Это песни-марши “Боевая каналармейская” (сл. каналармейца В. Калентьева, муз. М. Черняка), “Три песни каналармейцев” для хора без сопровождения (сл. В. Калентьева и М. Брилева, муз. Н. Ленивова, Н. Волянского), “Марш бетонщиков”, “Марш экскаваторщиков” (сл. Ф. Шаргородского, муз. М. Черняка), “Песня о начальнике отряда Галине Тасарской” (сл. В. Калентьева, муз. М. Черняка) с портретом Галины на обложке10. Эта песня получила третью премию на конкурсе Союза Советских композиторов, посвященном Х съезду ВЛКСМ.

Приведем образцы их текстов:

Над лагерем сонным труба заиграла,
Откинем дремоту, пора на работу!
Небес загорается край.
Вставай, поднимайся, вставай!

Запомни, что в это ударное лето
Мы кончим канал мировой,
Навстречу победе мы вместе поедем
С тобой по каналу — домой.

(“Боевая каналармейская”)

Развеем гордые знамена
И к жизни возродим мечту.
Пласты упругого бетона
Упрямо вскинем в высоту.

(“Марш бетонщиков”)

 

Часто в текстах обыгрывается слово “срок”, такое важное для лагерников. Как правило, оно соседствует со “свободой”, ждущей заключенных после окончания строительства:

Гулким эхом по каналу
Разнеслась Перервы слава:
— Шлюз закончен, шлюз готов
Для принятия судов.

Позади станица Истры.
Время мчится быстро-быстро,
Поглощая всякий “срок”,
— Чуешь? путь твой недалек.

Гордо вышли на свободу
Позабыв свои невзгоды,
Как герои наших дни,
Лучших тысячи людей.

(“Эхо”)

 

Музыка этой группы песен представляет собой бодрые марши в духе массовых песен тех лет, часто для двух- и трехголосного хора. Вероятно, эти песни пелись во время образцово-показательных выступлений хора Дмитлага перед начальством и высокими гостями. Они должны были продемонстрировать счастливую жизнь заключенных в лагере и показать “перековку” в действии.

На земле веселей и чудесней
Вы страны не найдете нигде,
Чем страна, где мы трудимся с песней,
Песней счастья, рожденной в труде.

(“Песня”)

Эти слова особенно впечатляют в устах заключенных, тысячи которых найдут свою могилу при строительстве канала, а еще десятки тысяч будут расстреляны.

Пожалуй, наиболее интересная песня этой группы — “Тридцатипятники” (муз. каналармейца А. Розанова, сл. каналармейца В. Калентьева). Тридцатипятниками в лагере называли осужденных, отбывающих срок по 35 статье УК. Эта статья предусматривала “удаление из пределов РСФСР или из пределов отдельной местности… в соединении с исправительно-трудовыми работами”. Она применялась, как правило, к профессиональным преступникам и лицам, тесно связанным с преступной средой. Другими словами, тридцатипятники — люди, осужденные за уголовные преступления. Именно к ним, в первую очередь, применялась “перековка”. В лагере их называли “социально-близкими”, в отличие от контрреволюционеров, осужденных по 58 статье, сознание которых, видимо, исправлению не подлежало. “Тридцатипятник свою вину признает и представляет ту часть лагерного населения, к которой обращаются в первую очередь”, писал В. Шкловский11. И далее: “Основная масса тридцатипятников, выходцев из городской и деревенской бедноты, быстро встала на путь советской перековки и вписала не одну красочную страницу в историю беломорстроевских побед… Традиции Беломорстроя живут и в Дмитлаге. И у нас тридцатипятники пользуются исключительным вниманием и заботой со стороны руководства”12. “Потопим прошлое на дне канала” — вот лозунг перековки. У самих заключенных бытовала поговорка: “Попался — перековался”. Тридцатипятники и после окончания срока оставались трудиться на стройке, только в качестве вольнонаемных — это было предусмотрено той же 35 ст.

В их среде, бесспорно, бытовали блатные песни, воровской фольклор. Их влияние ощутимо на песнях, исполнявшихся агитбригадой на слете ударников-тридцатипятников, вроде следующей:

Эй, прощай, моя жизнь воровская
И картежная с нею игра.
Не махну уж ножом у виска я,
Все былое — как дым от костра.

Никогда уж не буду я вором,
Не попутчик ворам, не собрат…
Эх, студеное Белое море,
Твоей свежести очень я рад!

Здесь я бросил былые привычки,
Познакомился с честным трудом.
Пропадайте навеки отмычки,
Порываю с преступной средой.

Однако в песне “Тридцатипятники” влияние блатного  фольклора почти незаметно. В ней сконцентрирована идея “перековки” этих “вредных, ненужных людей”:

Сюда от невзгод и несчастья земли
Кривые дороги нас привели.
Мы с детства участья людского не знали
И светлой любви матерей,
И мы, озлобленные, долго стояли
У запертых в счастье дверей.
Мы каждое утро для новых работ
Отрядами стройно шли на развод
Туда, где звенела, цвела и сияла,
Под радостной лаской лучей,
Волна пробужденного к жизни канала —
Созвездья свободных морей.
Когда перед нами, горя и звеня,
Упала завеса грядущего дня,
Нам новая жизнь впереди открывалась,
Добытая в честном труде.
Мы стали героями стройки канала
Из вредных ненужных людей.

Музыка песни — минорный марш с мягкими натурально-ладовыми гармониями, плавно развертывающейся мелодией с никнущими интонациями весьма отличается от предыдущих “прославляющих” оптимистичных маршей. Можно сказать, что музыка здесь гораздо более информативна, чем текст. По крайней мере, в ней слышатся именно “невзгоды и несчастья земли”.

Еще одна песня о перековке — “Как по осени” (муз. М. Савельева, сл. В. Калентьева). В ее тексте сочетаются черты как тюремного, так и крестьянского фольклора (мать, ждущая сына), “приправленные” агитационными мотивами:

Как по осени в двенадцатом году
Уродила меня мама на беду.
За буянство я во ту беду попал,
По этапу я приехал на канал.

Здесь горели мы в работе боевой,
Рыли путь мы между Волгой и Москвой,
Дожидались, как придет желанный год,
Повезет людей в столицу пароход.

Из деревни мама пишет письмецо:
“Выхожу встречать сыночка на крыльцо.
От народа я слыхала стороной,
Что героем ты воротишься домой.

Ты в почете у начальства своего,
Не дождутся тебя девки на село!”
А у сына нынче думушка одна:
Кончить стройку в срок доверила страна.

Музыка песни — минорный медленный марш, в котором преобладают лирические интонации.

Следующая группа — лирические песни. Это “Осень в Орудьеве” (муз. П. Рогова, сл. В. Калентьева), 2 лирические песни : “Осень и Вечер” (муз. каналармейца А. Розанова, сл. В. Калентьева), “Весна” (муз. каналармейца Н. Савельева, сл. каналармейца Л. Державина) и др.

Пожалуй, именно они в наибольшей степени отражают подлинные чувства заключенных “каналармейцев”. В первую очередь, это “Осень в Орудьеве”, текст которой написан не без влияния поэзии Есенина:

По траве — молочные туманы,
В перелесках — сонный листопад,
Зорь холодных яркие румяна
О тебе безвольно говорят.

Серый день, неласковый и хмурый,
Не цветет, не манит, не поет.
Он, как пес, продрогший и понурый,
Затаился в сумерках ворот.

Ветер космы туч по небу носит,
Под окошком лязгает клюкой.
Это русская больная осень,
Отцветанье, сумерки, покой.

И однако — “место обязывает”. В последнюю строфу прокралось (или насильственно внедрено) обычное славление строительства канала:

Только я в ту пору не жалею
Об отлете звонких журавлей,
И бодрей шагаю на заре я
На канал с бригадою своей.

Музыка “Осени” — скорее, романс, а не песня. И достаточно изысканная мелодия, и красочная (снова натурально-ладовая) гармония выдают почерк профессионального композитора. Это маленькая грустная лирическая зарисовка “русской больной осени”.

Интересно, что на этот же текст в “Библиотеке” написана и другая музыка — каналармейца А. Розанова. Это песня с двухголосным припевом, однако совсем другого характера, более простая, в духе протяжных песен.

К группе лирических произведений примыкают две мелодии для скрипки и фортепиано каналармейца С. Корнева под названием “Встреча с каналармейкой” и “Сумерки в Пестове”. Если перевести название первой пьесы, это встреча с женщиной, которая, попав в лагерь, становилась “каналармейкой”. Это светлая лирическая миниатюра.

Песни третьей группы можно условно назвать “Песни мечты”. Они о завершении строительства канала, о времени, когда по нему пойдут корабли и Москва станет портом пяти морей. Это сюита М. Черняка “Москва-Волга” для хора и оркестра — вероятно, та самая “оперетта”, об успешном исполнении которой писала газета “Перековка”; три песни, объединенные названием “Мечты” (авторы — каналармейцы Э. Стручко, Г. Шевченко и П. Рогов); “Строителю” Н. Савельева и напев для балалайки “Мечты” Э. Стручко. Это официальное помпезное прославление канала, особенно в сюите Черняка. Она состоит из трех частей: “Звезда морей”, “Москва-Волга” (для женского хора) и “Встречный марш”. Автор текста — поэт С. Алымов, первый редактор “Перековки”, один из авторов книги “Беломоро-Балтийский канал им. Сталина”, над которой, кстати, трудился весь цвет советских писателей в 1934 году, включая М. Горького. Алымов работал в Дмитлаге со всей душой и талантом, поэтизируя труд заключенных. Его называли “великим певцом великой стройки”. Властям нравились его вирши:

Мы новый путь готовим Волге,
Идет канал через поля.
Увидим Волгу, ждать недолго,
В кольце Москвы, у стен Кремля.

Эх, Волга, Волга, мать родная,
К Москве сворачивай живей, —
Чтоб кораблей лебяжья стая
Входила в порт пяти морей.

Большевикам под силу чудо:
Иначе рекам течь велят.
День не далек — и Волга будет
Блистать в Москве у стен Кремля.

(“Звезда морей”)

В таком же официально-помпезном духе слагали стихи и каналармейцы:

Я сегодня мечтаю, чтоб портом
Стала наша столица скорей.
Пусть гремит наша слава аккордом
О властителях гордых морей.

Вспомни, ветер, далекие годы,
Хмурых сосен глухую молву,
Не мечтал ты, что здесь пароходы
По фарватерам поплывут.

………………………………………………..

Ветер, славь эти годы расцвета,
Помогай самолетам летать.
Я сегодня мечтаю поэтом
На любимом канале стать.

(“Ветер”)

Наконец, две книжечки “Библиотеки” называются “Музыка националов-каналармейцев” и “Националы на трассе”. В них песни о строительстве канала на узбекском, тюркском и татарском языках, в основе которых лежат восточные мелодии. Среди авторов — Юсуф-Зия Ширвани, Ю. Мейров. Дело в том, что состав дмитлаговцев был многонационален. Наряду с русскими, украинцами, немцами, евреями, здесь трудилось немало узбеков, таджиков и других людей восточной национальности — как заключенных, так и добровольно приехавших на строительство канала. Их также “перековывали”, но уже с помощью восточного фольклора. Песня “Волга” на тюркском языке — образец выразительной, богато орнаментированной восточной монодии:

О, в веках прославленная Волга,
Бурная красавица моя!
В голубом наряде путь свой долгий
Держишь ты в далекие края.

Есть и восточные песни-агитки:

Мы боремся стойко на трассе за план,
В труде возрождаемся, строя.
Чекиртов, Касимов, Карапетян —
Невиданной стройки герои.

Ударники! Скоро заслужите вы
К любимой семье возвращенье.
Идите вперед и деритесь, как львы,
За сдачу сооружений.

(“Темпы”, перевод с узбекского)

“Великая стройка пятилетки” была окончена в 1937 году. 23 марта опущены щиты Волжской плотины, а 2 мая наступил день торжественного открытия канала. Однако четырьмя днями раньше, 28 апреля, начались массовые аресты среди руководства строительства и заключенных. Был арестован начальник Дмитлага и “главный перековщик” С.Фирин, которого обвинили в предательстве и работе на иностранные разведки. “По делу Фирина” было арестовано еще 218 человек. Кроме “дела Фирина”, было заведено множество других следственных дел. Почти все руководство строительства канала было расстреляно.

В самый разгар арестов, 14 июля 1937 года, вышло постановление ЦИК и СНК СССР “О награждениях и льготах для строителей канала Москва-Волга”. В частности, предлагалось за ударный труд досрочно освободить 55 тысяч заключенных. Однако уже в начале августа начались массовые расстрелы дмитлаговцев в Бутово. Они происходили вплоть до апреля 1938 года. Видимо, руководство посчитало, что проще и дешевле именно таким способом решить вопрос расформирования лагеря. Точная цифра расстрелянных каналармейцев до сих пор неизвестна. Всего на Бутовском полигоне за период с 8.08.37 по 19.10.38 было расстреляно 20 765 человек.

В списках расстрелянных, опубликованных в “Мартирологе”, нет имен авторов песен “перековки”. Видимо, своим творчеством они заслужили право на жизнь.

 

1 В описании Дмитлага использована ст. Н. Федорова: Дмитлаг. Из истории строительства канала Москва-Волга // Бутовский полигон. Книга памяти жертв политических репрессий. М., 1998.

2 Например, ст. В. Шкловского “Перековка” на канале Волга—Москва // Большевистская печать, 1937, № 1.

3 А. Вышинский. Предисловие к кн. И. Авербах “От преступления к труду”. ОГИЗ, 1936. С. IX.

4 См. Горчева А. Ю. Пресса ГУЛАГа (1918—1955). М., 1996.

5 В. Шкловский. Указ.ст. С. 32.

6 Там же.

7 Например, с Беломорканала он перевез Центральную агитбригаду, из Сибири — молодых литераторов Льва Нитобурга и Романа Тихомирова и т. д.

8 “Перековка” № 69.

9 М. Я. Черняк прожил долгую жизнь, был членом Союза советских композиторов, автором многих произведений, издававшихся в 50–60-е годы.

10 Галина Тасарская или Тесарская была начальником мужского украинского отряда Волжского района.

11 В. Шкловский, С. 30.

12 Там же.

 

Журнальный зал  Нева, 2003 N7  Н. Рыжкова – Музыка из ГУЛАГа

На северных подступах к столице

Очерк об оборонительной операции на канале Москва-Волга в первые годы войны.

Осень пятьдесят четвертого… В нашей лодке двое мужчин и одна женщина. Еще один на веслах. Мы плывем по реке, потом лодка ныряет под портал в полутемное, с шумящей водой пространство. Это труба.

Нам нужно осмотреть ее изнутри, чтобы оценить техническое состояние. С потолка местами льет настоящий душ, и, несмотря на старания гребца обойти такие места, вскоре все становимся мокрыми. Над нашими головами – судоходный канал.

Труба номер такая-то… Так она числится по паспорту. Собственно, трубы в обычном понимании нет, а есть целое сооружение: громадный, вытянутый бетонный блок, зарытый под каналом; в нем три длинных, квадратного сечения окна-тоннеля. По ним могут двигаться самые большие автосамосвалы. Но по тоннелям не ездят автомобили, по ним течет река Сестра. Та самая, по которой плавал еще Петр I в поисках “удобного места для водной коммуникации” между Москвой и Волгой.

Эта труба, река и заросшая деревьями и кустарником печальная в осеннюю пору ее долина временами еще снятся по ночам одному из находящихся в лодке. Он был участником незабываемых событий, которые разыгрались в этих местах осенью сорок первого…

Только выглядело все тогда иначе: застывшие во льду канал и река, одинокие прохожие из ближайшей деревни да темные скелеты деревьев на фоне заснеженной равнины. Отовсюду веяло отрешенностью, угрюмостью, тревогой.

Этого человека зовут Андрей Александрович Ярустовский, и работает он начальником отдела в управлении канала Москва-Волга (ныне канал имени Москвы). Он выше среднего роста, худощавый, с цепким взглядом из-под кустистых бровей. Энергичный человек, знающий специалист, требовательный руководитель.

Еще будучи студентом механико-математического факультета МГУ, он увлекся расчетами и конструированием воздухоплавательных аппаратов. Был жив Циолковский, и встречи с ним, беседы о воздушных путешествиях, об освоении Северного полюса, о полетах в космос будоражили умы молодежи.

После окончания университета Андрей Александрович еще более двух лет продолжал работать в области дирижаблестроения.

Наступил 1937 год. Газеты и радио не переставая извещали об окончании строительства в Советском Союзе грандиозного канала. По инженерной смелости и уникальности многих сооружений он на многие десятки лет опередил свое время. Дело было новым и интересным. К тому же требовались инженеры разных специальностей. Так Ярустовский оказался на канале.

…На исходе был второй месяц войны. Большинство работников канала ушло на фронт, но оставшийся персонал, среди которого заметно прибавилось женщин, обеспечивал его эксплуатацию.

Население и промышленность Москвы и Подмосковья постоянно снабжались волжской водой, подаваемой по каналу, и электроэнергией, вырабатываемой его гидроэлектростанциями.

Речным транспортом непрерывно перевозились военная техника, снаряжение, топливо, а позже осуществлялась эвакуация населения и предприятий – по каналу и по Москворецко-Окской шлюзованной системе.

С приближением линии фронта встал вопрос о сохранении уникального оборудования гидросооружений. Было решено демонтировать на Иваньковской гидроэлектростанции на Волге один из двух гидрогенераторов и половину установленных агрегатов насосных станций. Снятое оборудование погрузили на баржи и отправили в тыловые районы. Позже, с окончанием навигации, успели увезти в тыл часть оборудования с некоторых шлюзов.

Линия фронта северо-западнее Москвы все ближе перемещалась к каналу. Саперные части еще в сентябре-октябре возвели на его трассе различные оборонительные сооружения: берега ощетинились многими сотнями орудий и пулеметов, вдоль них были вырыты километры окопов.

Чтобы оказать посильную помощь нашим войскам в случае подхода противника к этому укрепленному рубежу, группа работников канала в то время разработала и внесла важное предложение. Оно заключалось в создании дополнительных препятствий на пути передвижения врага.

Возглавил группу начальник управления канала Дмитрий Филиппович Агафонов.

Главный инженер управления Александр Михайлович Румянцев находился тогда вместе с другими работниками канала в партизанском отряде и принять участие в этой разработке не мог.

Агафонову тогда было сорок два года, он был опытным руководителем и волевым человеком. Его иногда называли “маленьким наркомом”. Дело в том, что, учитывая комплексное назначение канала Москва-Волга, канал выделили тогда из состава Наркомречфлота, и в течение 1940-1946 годов он находился в ведении Совнаркома.

Андрею Ярустовскому – тогда старшему инженеру-механику – было в начале войны двадцать девять.

Мы сидим в его просторной квартире, расположенной в двухэтажном доме-особняке. Дом давно загородили построенные позже здания; возле дома небольшой сад, а неподалеку, за старой тополиной аллей, среди лип, кленов и осин, кустов акации и сирени распластал почти на километр свое бетонное тело один из тушинских шлюзов.

Я смотрю на худощавое лицо, на поседевшую, с поредевшими волосами голову, натруженные со вздувшимися венами руки. А глаза… Они по-прежнему живые, с желтой искоркой. Хозяину уже за восемьдесят пять, но он все еще энергичен, работает (читает лекции по теоретической механике) и полон разных планов. Горьки его размышления о дне сегодняшнем.

– Да-а, никто даже в кошмарном сне не мог себе представить, в каком тупике окажется наша страна! В начале “реформ” люди еще верили и надеялись, что придет настоящая демократия, – размышляет вслух Андрей Александрович. – Но становилось все хуже и хуже. Гайдар взвинтил цены, отнял наши скромные сбережения. Чубайс фактически “за так” отдал темным личностям почти все, что было построено за годы советской власти. Страна пошла с молотка… В упадке промышленность, продукты везут из-за бугра, медицина, по сути, платная, высшая школа к тому же идет! Разве это нормально, что мне, уже давно старику, чтобы как-то прожить, приходится до сих пор работать?

Вспоминаем с ним начало шестидесятых, защиту им кандидатской диссертации, дружеский ужин в “Метрополе” и неожиданный его переход на преподавательскую работу в одну из инженерных военных академий. К этому времени Андрей Александрович был уже признанным специалистом в речном ведомстве, у него появились статьи, книги по обобщению опыта эксплуатации гидротехнических сооружений. В академии профессор Ярустовский долгие годы заведовал кафедрой…

Возвращаемся с ним в 41-й.

– Я находился на пятом шлюзе, в Икше, когда меня вызвали в управление, которое к тому времени переехало из Дмитрова в Тушино, — рассказывает Андрей Александрович. — День клонился к вечеру, местные поезда уже не ходили. Встретил своего товарища с четвертого шлюза — Мишу Светлова, и мы решили идти вместе пешком. Путь не близкий — более сорока километров. Шли всю ночь и часть следующего дня. Захожу в кабинет к Агафонову, и он мне сразу: “А-а, вот ты-то нам и нужен!” Смотрю, у него сидит незнакомый полковник. Он оказался начальником управления инженерных войск Калининского фронта. Фамилия – Савелов. Полковник сообщил, что развернулось наступление немцев со стороны Калинина на Рогачево по наиболее короткому пути – через замерзшее Иваньковское водохранилище. Нужно было срочно выехать на Большую Волгу (ныне город Дубна) и принять все меры по нарушению ледовых дорог. Савелов спешил и уехал раньше, а мне потом дали полуторку и военного паренька – водителя. Выехали мы в ночь. Наш маршрут – по Ярославке на Загорск, потом через Костино в Дмитров и далее на Большую Волгу. Дорога была сложной, Дмитров уже обстреливала вражеская артиллерия.

– Ну и как, удалось выполнить задание?

– Все получилось так, как и намечали! Открыли щиты на плотине и начали интенсивный сброс воды. Непосредственно этой работой руководил начальник Иваньковской ГЭС Георгий Федорович Федоров. Кстати, тоже выпускник МГУ. Он же следил за режимом подъема щитов, чтобы не подточило нижележащие населенные пункты. На другой день уровень воды в водохранилище упал метра на полтора. Лед осел и поломался. Движение фашистов было приостановлено. Им пришлось искать обходные, более длинные пути.

26-27 ноября 1941 года передовые отряды немецких войск подошли к Яхроме и Красной поляне. Трасса канала от Иваньковского водохранилища до станции Турист (южнее Яхромы), по существу, стала прифронтовой зоной.

Население из Яхромы уже было эвакуировано, и на другой день немцы вошли в опустевший город. До канала оставалось совсем чуть-чуть. Враг понимал его значение и стремился любой ценой перерезать эту жизненно важную для Москвы транспортную и водно-энергетическую артерию.

Чтобы немцы не смогли использовать канал и прилегающие к нему дороги в своих целях, пришлось взорвать башни управления на третьем и четвертом шлюзах, железнодорожный мост между станциями Яхрома и Турист, а также автодорожный Рогачевский мост в Дмитрове. Днем позже подорвали и Яхромской автодорожный мост. Фермы всех мостов упали в русло канала, перегородив его в трех местах.

Командующий Западным фронтом Жуков дал указание о выполнении основной, разработанной работниками канала и Инженерным управлением фронта операции. Речь шла о затоплении перед наступающим на северном направлении противником большой территории.

Для этого нужно было затопить долины рек Сестры и Яхромы.

Река Сестра пересекает канал всего в трех километрах от Волги. Но воду этой великой русской реки никак нельзя было повернуть в Сестру, если бы не водосброс, построенный на канале. Он расположен на его восточном берегу и конструктивно связан с трубой, по которой течет Сестра. Предназначался водосброс для осушения головного участка канала в случае ремонта береговых дамб. Благодаря водосбросу вода из канала может быть сброшена в Сестру. Потом эта вода выльется в реку Дубну и далее уйдет… снова в Волгу, но уже ниже плотины. Такая схема не годилась для решения поставленной задачи. Надо, чтобы сброшенная вода не уходила снова в Волгу! Иными словами – требовалось перегородить Сестру, и сделать это было проще всего на выходе ее из трубы.

Для этой цели воспользовались ремонтными затворами самой трубы. Но впереди было еще много “но”…

Выдержат ли заложенные в бетон металлические конструкции, образующие пазы, куда вставляются затворы? Ведь они должны будут принять нагрузку с другой стороны, противоположной той, что предусмотрена проектом.

Как переправить на восточный берег второй затвор, находившийся на западном берегу? А это десятки тонн крупногабаритных секций. И ничего для этого нет: ни транспорта, ни крана, ни моста через канал.

На трубе три окна-тоннеля, а затворов всего два. Где взять третий? Как все это выполнить? Кто даст необходимые материалы, мастеровых людей и подсобную рабочую силу?

И все же в неимоверно тяжелых условиях прифронтовой полосы справились с этой задачей! На помощь пришли жители поселка Большая Волга: пожилые мужчины, женщины и даже подростки. Руководил всем главный инженер Большеволжского района гидросооружений Василий Степанович Некрасов, а решением технических вопросов и координацией работы занимался представитель управления канала Ярустовский.

К первому декабря перекрытие Сестры было закончено — река оказалась в ловушке. Тогда и были подняты затворы на водосбросе… Огромные массы волжской воды устремились по каналу к водосбросу, и река потекла вспять!

Несколько дней потом над трубой кружили немецкие самолеты-разведчики. Они искали “затор”.

Затопление долины Яхромы – правого притока Сестры – началось на два-три дня раньше. Этой операцией на месте руководили Борис Маркович Фрадкин и Владимир Сергеевич Жданов. Они возглавляли службу энергетики канала.

Под обстрелом врага были открыты два водосброса: один между третьим и четвертым шлюзами, другой на Яхромском водохранилище. Но воды не хватало, и тогда было решено использовать запасы водораздельного участка.

Вода стала поступать из Икшинского водохранилища в расположенный ниже бьеф, пройдя через три ступени насосных станций. Это тоже было делом новым. Ведь обычно насосы служат для “подъема” воды, а здесь все происходило наоборот.

Проблемой “обратимости” насосных агрегатов стали заниматься еще до войны. Проведенные испытания увенчались успехом. Тогда никто не предполагал, что эти опыты вскоре пригодятся, да еще в военных целях (затопление территории).

Инициаторами этих работ были Жданов и Румянцев.

Об Александре Михайловиче Румянцеве следует сказать особо. Это был еще молодой (ему тогда шел тридцать третий год), но достаточно эрудированный и авторитетный человек. Небольшого роста, с остатками былой шевелюры, с открытым, большим лбом, полными, почти негроидными, губами, большими, серыми, чуть навыкате, а потому очень выразительными глазами. И еще – с заразительным смехом и бархатистым голосом.

Окончил энергетический институт в Москве, работал в проектных организациях. В 1939 году был назначен сразу главным инженером канала. В этой должности проработал более двадцати лет. Совершенствование сооружений, автоматизация, новая техника, книги, статьи – это была его стихия. Он был уважаем в министерстве, желанным участником собраний в Доме ученых Академии наук. Его любили и ценили. Чаще всего он носил “форму”, на которой речные знаки различия соответствовали контрадмиральскому чину. Удивительное его обаяние испытывали многие – и женщины, и мужчины. Женщины, конечно, были им покорены. Его умом, белозубой улыбкой, приятными манерами, интеллигентностью, наконец. Но все напрасно – уж больно любил Александр Михайлович свою жену, бывшую балерину.

Потом переход на работу в министерство мелиорации и водного хозяйства, защита диссертации, частые поездки за рубеж. Последние годы он работал в Совете экономической взаимопомощи содружества социалистических стран.

Я бывал у него дома, когда уже не стало его жены. Весь свой досуг он стал посвящать искусству: много читал, занимался рисованием и очень увлекся резьбой и изготовлением “красивых вещиц” из стволов и корней деревьев. Ими были увешаны стены обеих комнат, прихожей и даже кухни. Большие, изящные вазы из особых пород дерева стояли на полу.

Я часто вспоминаю этого незаурядного, красивого человека. Он дал добрые напутствия и наметил главную канву в моей жизни и в жизни многих других молодых специалистов, пришедших на канал в пятидесятые годы.

Иногда, перебирая бумаги в своем письменном столе, нахожу его короткие поздравления с пожеланием “беречь канал”, знакомую в конце румянцевскую подпись. И еще набор штихелей (резцов по дереву), подаренных им, часто напоминает о нем.

…В результате интенсивного сброса воды из канала на реках Сестре и Яхроме был взломан ледовый покров, начался ледоход, а уровень в реках поднялся до четырех метров. Вода смывала переправы и заливала все пролегающие на этой территории дороги.

От Яхромы до Иваньковского водохранилища был создан водный заслон шириной до двух и протяженностью свыше шестидесяти километров.

Гитлеровская армия не смогла преодолеть этот неожиданно возникший барьер, и ее наступление на северных подступах к Москве было приостановлено.

Кстати, Гитлер тоже намеревался использовать канал. В случае взятия Москвы он грозился затопить ее водой из водохранилищ.

Опираясь на созданный укрепленный водный рубеж вдоль трассы канала, в ночь с 5 на 6 декабря 1941 года войска 1-й ударной армии под командованием генерал-лейтенанта (впоследствии генерал-полковника и Героя Советского Союза) Кузнецова перешли с Перемиловских высот, что на восточном берегу у Дмитрова, в решительное наступление.

Перешли в контрнаступление остальные оборонявшиеся армии Западного, Калининского и правого крыла Юго-Западного фронтов. Началось грандиозное сражение – битва за Москву.

В течение десятидневных кровопролитных боев были освобождены Истра, Крюково, Солнечногорск, Клин, другие города и населенные пункты Подмосковья, а также Калинин.

Верхняя, занесенная над столицей немецкая “клешня” оказалась обрубленной, а их войска были отброшены на сто и более километров.

В результате разгрома немцев под Москвой и последующего зимнего наступления удалось полностью освободить Московскую, Рязанскую, Тульскую и частично – Калининскую, Смоленскую, Калужскую и Орловскую области.

Из рапорта заместителя наркома обороны генерал-лейтенанта (впоследствии маршала инженерных войск) Воробьева в ЦК партии:

“Работники канала Москва-Волга в период немецкого наступления на Москву разработали и осуществили совместно с Инженерным управлением Западного фронта схему создания по трассе канала и долинам рек Сестры и Яхромы водного рубежа, защищающего подступы к столице с севера.

Все операции по затоплению проводились персоналом канала четко и оперативно в непосредственной близости от передовой линии фронта.

Проведенное неожиданно в широких размерах использование судоходного канала в военных целях задержало продвижение противника и способствовало командованию Красной Армии остановить наступление под Москвой”.

– Когда я возвращался с Волги домой, то решил зайти на третий шлюз, – рассказывает Андрей Александрович. – Смотрю, возле руин взорванной башни стоят Агафонов, еще кто-то и рядом с ними Каганович. Каганович все осмотрел и дал указание Агафонову, чтобы канал к весне был введен в работу. Начальник управления указывает на меня пальцем и говорит: “Вот ты здесь этим и займешься!” Так стал я старшим по восстановлению третьего и четвертого шлюзов.

Куда ни бросишь взгляд – груды развалин, согнутые мачты освещения, свисающие оборванные провода, сугробы снега, протоптанные между ними дорожки.

Картину оживляют лишь две уцелевшие башни, на одной из которых на фоне хмурого неба темнеет размытый силуэт каравеллы. Но и он без привычных, как бы натянутых ветром медных парусов…

Примерно то же самое и в других местах канала.

Пострадали шлюзы, заградительные ворота в Ореве, механизированные паромные переправы, трансформаторные подстанции, линии электропередач, сотни километров линий связи и многое другое.

Берега канала в воронках от взрывов бомб и снарядов. Нужно было все засыпать, восстановить профили берегов в местах прорезей, сделанных для спуска и выезда танков, замостить эти участки камнем, чтобы откосы не размывала волна. Предстояло также очистить русло от затонувших танков, автомашин, орудий, от забитых свай для временных дорог и, конечно, поднять мосты.

Организовали три оперативные группы. Одной из них, под руководством Михаила Дмитриевича Звягинцева и Ярустовского, поручалось восстановление шлюзов и берегов канала; другой, под руководством Фрадкина и Жданова, – восстановление энергетических объектов; третья группа, под руководством Бориса Серпионовича Луковского и Марии Ионовны Никитиной, отвечала за восстановление связи.

Руководство и координацию всех работ осуществляли Агафонов, Румянцев и парторг Центрального Комитета партии на канале Гоголев.

– Стояли сильные морозы. Бригада облепила конструкцию, рядом переносной горн. Этот затвор подорвали при отступлении немцы, и мы его клепали, – вспоминает Ярустовский. – Моим помощником был механик, умелец на все руки Александр Михайлович Маслов, остальные в бригаде женщины. Поработав здесь, надо бежать на четвертый шлюз, а это почти четыре километра. Жили в поселке эксплуатационников. Это на горке, сразу за станцией. Там находилось общежитие. Питание скудное, приходилось есть и конину.

Московская энергосистема в то время испытывала большой недостаток мощности. На Волге, кроме Иваньковской гидроэлектростанции, действовала лишь Угличская. Рыбинская станция еще строилась, и на ней из шести гидрогенераторов в работу вступил только один.

В конце ноября сорок первого поступило указание запустить на полную мощность Иваньковскую станцию.

А как это сделать? Из двух гидрогенераторов один был эвакуирован; второй остался, но находился в нерабочем состоянии: с него были сняты и отправлены в тыл важные узлы.

Взамен недостающего оборудования было приспособлено другое. Его пришлось снять со Сходненской ГЭС и с насосных станций. Часть деталей изготовили на месте. Накануне 1942 года гидрогенератор был поставлен под нагрузку.

Но предстояло еще вернуть второй гидрогенератор и эвакуированное оборудование. Баржи с ними замерзли на Волге: одна под Костромой, другая под Казанью.

В одной из барж находился статор генератора, разрезанный еще при отправке на четыре части. Масса одной такой “четвертушки” около семнадцати тонн. Это тяжеловесное оборудование предстояло в сложных условиях того периода перегрузить с баржи на железную дорогу.

В Кострому и Казань были направлены специалисты-энергетики. С Иваньковской ГЭС поехал Василий Сергеевич Горбачев, а со Сходненской – Владимир Тимофеевич Иванов. Пройдет пять лет, и Василий Сергеевич станет начальником Иваньковской станции и будет ею бессменно руководить тридцать три года; Владимир Тимофеевич через десять лет уедет в Калач на должность главного инженера управления Волго-Донского судоходного канала имени Ленина.

А пока надо было выполнять задание.

На месте погрузки пришлось строить подъездную дорогу, специальную эстакаду, применять различные подъемные приспособления, чтобы затащить части статора на платформы. С не меньшими трудностями столкнулись и во время их разгрузки на станции Большая Волга. Тягачами на больших, специально изготовленных санях статор провезли по тоннелю под Волгой на другой берег к месту установки.

Уже в марте все необходимое оборудование было получено и начался его монтаж. Для ускорения работ на станцию послали лучших специалистов со многих сооружений канала. 1 мая 1942 года электростанция заработала на полную мощность.

Мостовыми отрядами воинских частей были подняты взорванные мосты, и 19 мая 1942 года по каналу открылось сквозное движение. Вновь пошли непрерывным потоком военная техника и другие грузы для фронта и столицы.

Бочаров П.В.

Статья взята с

Намыв Волжской плотины

Осень 1936 года. Атмосфера среди коллектива строителей плотины №32 наэлектризована. Здесь люди впервые в СССР гидромеханическим путем намывают огромную земляную плотину. Смельчаки перегораживают старое, веками установившееся русло Волги.

Но не ладится дело с намывом. Люди впервые осваивают сложную технику гидромеханических работ. Плотина растет очень медленно. Она достигла пока только отметки-111.

Землесосы то и дело выходят из строя; ломаются валы, лопаются обоймы подшипников. Аварии вошли в систему. Они срывают работу гидроустановок.

На плотине часто прорывалось обвалование. Грунт утекал в Волгу. Положение было крайне тяжелым.

Впереди же стояли две угрозы: осенний паводок и морозы. Паводок – мог поднять воду до отметки 114 – 115. Вода могла бы перехлестнуть плотину и неизбежно размыть ее. Мороз грозил до весны остановить все гидроустановки. Грунт пришлось бы возить поездами, а это очень затяжное и дорогое мероприятие.

В этот решающий, чрезвычайно ответственный момент растерялся начальник сооружения плотины №32 Вишняков. Он стал нервничать и просить помощи «сверху». Но он не заметил, что могучая сила коллектива была у него под боком.

Собирается производственное здание коммунистов узла сооружений. На этом совещании по-большевистски критиковали работу на плотине №32. Тов. Александров внес предложение о намыве грунта мелкими выпусками, тов. Агафонов внес целый ряд замечаний об улучшении работы трубопровода и по забивке шпунта, тов. Грачев потребовал изменить режим работы насосов и т.д. Выяснилось, что если хотя бы часть этих предложений была реализована раньше, дело давно бы было налажено.

Коммунисты вместе с беспартийными инженерами по-боевому взялись за работу. Они приходили на производство первыми и уходили последними. Своим примером они поднимали инициативу, настроение рабочих, инженеров и техников. Коммунисты боролись за реализацию предложений производственных совещаний.

Дело пошло вперед. Кубометр за кубометром намытого грунта подбодрял замечательный коллектив плотины. Упорным трудом у Волги отвоевывали плотину. Начал работать экскаватор „Менк”. Могучие паровые молоты с оглушительной силой забивали в сердце плотины металлический шпунт. С лихорадочной быстротой перестраивали трубопровод: переделывали крупные выпуска на мелкие. Намыв грунта пошел не на отдельные площадки, а сразу на всю плотину.

С разрешения главного инженера т.Жук на плотине оставили колодцы по спуску воды до конца намыва. Операция эта была очень выгодная, но рискованная. Здесь же реализовали предложение прораба т.Малова. Сделали окна в диафрагме плотины, чтобы спасти ее от излома и трещин от неравномерной нагрузки грунта.

Все выше и выше поднималась производительность труда. Если прежде намывалось грунта 3,5 тысячи кубометров в сутки, то потом выработка выросла до 4, 5, 6, 7 тысяч кубометров и, наконец, выработка по намыву грунта достигала 8 тысяч кубометров в сутки.

Бодрые, уверенные в своей победе работали рабочие, инженеры и техники. Рос авторитет партгруппы и коммунистов, организовавших коллектив на победу.Плотина на глазах у строителей поднималась и с каждым часом меняла свою отметку.

Однажды на плотине стал прорываться вал, сдерживающий гидромассу. Грунт начал медленно стекать в Волгу. Прорыв в плотине все расширялся и грозил аварией. Заметив эту опасность, один из рабочих бросился к отверстию и телом загородил образовавшееся отверстие. Утечка грунта прекратилась. Лежавший рабочий вызвал рабочих, явились строители и засыпали и огородили опасное место. Так были воодушевлены люди.

Молодые советские инженеры Липгарт и Катюшкин сурово требовали соблюдать режим гидроустановок. От них не было покоя ротозеям и бездельникам. Механик Коровин без устали ходил около машин. Он любовно осматривал каждый сальник, болт и подшипник. Он воевал со свищами и трещинами в трубопроводах и землесосах.

Плотина росла и, наконец, достигла долгожданной отметки 116. Радостной была эта победа для коллектива работников. К началу морозов плотина достигла отметки 124. Коллектив партийных и непартийных большевиков сооружения плотины победил!

Подготовил М.И. Буланов по материалам печатных изданий 1930-х годов. Статья взята с

Страница 73 из 84« Первая...102030...7172737475...80...Последняя »