Страница 13 из 84« Первая...1112131415...203040...Последняя »

Лазареев (Эдбачьян) Анушеван Алексеевич (1907 (1904)-1937)

Татарский «Бухарин» (М.С. Сагидуллин)

Из цикла “Канал и судьбы”

Опубликовано:
ЖУРНАЛИСТИКА КАК ПОСТУПОК: Сборник публикаций победителей и финалистов премии имени Андрея Сахарова «За журналистику как поступок» за 2003 год/ Под ред. А.К. Симонова. Составители – А.Б. Панкин, Б.М. Тимошенко. М.: Медея, 2004 г. – С.355-362 с.

Газета “Дмитровский вестник” от 13 и 18 февраля 2003 года.

Со скрежетом открылась и захлопнулась дверь камеры. Яркий свет лампы упал на «новичка», и что-то неуловимо знакомое обнаружилось на его потрепанном исхудалом лице.

– Ну, вот, Бари, и снова встретились! – донеслось с нар. – Ты раструбил везде, что я враг народа, а теперь и сам оказался в компании врагов.

А тюремная перестук-азбука уже сообщала заключенным сенсацию. А-ре-с-то-ван пе-р-в-ый се-кр-е-тарь Т-а-т-а-р-с-к-о-го о-б-к-о-ма  п-а-р-т-и-и   А-б-д-у-л-л-и-н.

Впрочем, большой сенсацией это не стало. Вчерашний герой сегодня становился вне закона, а завтра получал пулю в затылок. Таким остался в памяти 1937 год.

Из статьи секретаря Татарского обкома партии Б. Абдуллина и других «Нет больше нищей татарской деревни». Газета «Красная Татария» 15 мая 1933 года: «Парторганизация Татарстана дала и дает решительный отпор правым и левым оппортунистам. Она беспощадно ударила по буржуазно-националистической султангалиевщине. Она борется со всеми попытками классово-вредных элементов, выступающих под фальшиво национальным флагом… Не так давно большевики Татарстана разоблачили и ликвидировали контрреволюционную группировку – «сагидуллинщину».

– Сагидуллин!? – разглядывая нары, удивился вошедший.

Из анкеты. Сагидуллин Мингарей Сагидуллович. Родился в 1900 году в крестьянской семье. С должности завотделом Татарского обкома ВКП(б) в 1928 году направлен в распоряжение ЦК ВКП(б). На момент ареста – слушатель Института красной профессуры. Автор теоретических работ.

Мингарей

Толпа была настроена враждебно и решительно.

– Ишь что придумал Сагидуллин: комитет бедноты! Комбед – тыща бед!

– Распустить! Уничтожить!

Ситуация становилась опасной. Богатеи, собранные на сход Советом крестьянских депутатов, распалялись все больше и больше.

– Учит в школе и пусть учит!

– Выгнать его из школы! Большевистскими штучками калечит.

– Комсомол тут в деревне развел!

– Бей его!

И толпа двинулась на восемнадцатилетнего парнишку.

Наверняка и отлупили бы, а, может, и убили ненавистного активиста, да товарищи его из комбеда подоспели вовремя.

Это случилось в восемнадцатом, а вскоре Мингарея избрали в сельсовет. Имея начальное образование, он слыл «шибко» грамотным, а главное, готов был отдать все силы для улучшения крестьянской жизни.

Из автобиографии М.Сагидуллина: «Осенью 1915 года сельское общество назначило меня помощником учителя нашей деревни, где я занимаюсь светскими науками, в то время как старший учитель ведет всю религиозную часть…

На эту работу я смотрел как на средство, могущее содействовать продолжению моего образования.

Летом 1917 года был на краткосрочных педагогических курсах, где пришлось услышать о разных политических течениях и партиях… Во время выборов в Учредительное собрание выступил против мусульманских правых партий…

В это время очень много читал политлитературы и газет разного толка… В конце 1918 года я из газет узнал о союзах молодежи, вступил в КСМ (комсомол – прим. ред.), организовал ячейку и культурно-просветительский кружок, членов которого все называли «большевиками». Узнав, что начали создаваться комбеды, создал комитет бедноты, собрав к себе 30 человек…

В начале 1920 года вступил в РКП (Российскую коммунистическую партию – прим. ред.), и организовал партячейку в деревне.

Мингарея заметили. Бросались в глаза его начитанность, активность и организаторские способности. Уездный комитет партии переводит его в город Мензелинск, где поручает редактирование «Окон РОСТА» на татарском языке.

«У меня имелось непреодолимое желание получить образование». И он добивается главного и, казалось, почти для себя невозможного. Его командируют в Москву на учебу в  Коммунистический университет имени Я.Свердлова.

По окончании теоретического курса пути слушателей расходятся: одни продолжают учебу, а Сагидуллин возвращается к практике.

Шамсия

Когда Шамсие Азановой исполнилось десять лет, родители решили: пора работать!

Крестьянская девочка стала домработницей. И не где-то рядом с домом, а в далекой Вологде. Хозяева смотрели-смотрели на нее, а потом и заявили: ты смышленая, но знаешь мало, читать не умеешь – давай учиться!

И пошла Шамсия в школу.

В 1922 году в Казани она закончила уже совпартшколу второй ступени и стала инструктором, а затем завженотделом обкома ВКП(б) и редактором популярного тогда и сейчас журнала «Азат Хатын» («Свободная женщина»). Партийная работа – это встречи с людьми, командировки и выступления, общение с коллегами. В Заречном районе, промышленном центре Казани, познакомилась Шамсия с секретарем райкома Мингареем Сагидуллиным. Всем он был хорош! И собой, и стремлением к знаниям. Особенно к истории и жизни своего народа. И она потянулась к нему и пошла за ним. А он уж и глаз с нее не сводил. Вот и поженились! А иначе и быть не могло!

В 1926 году они по заданию партии поехали в Узбекистан. Как в таких случаях говорят, для укрепления кадров. Однако местный климат резко сократил сроки пребывания в Ташкенте, и они вернулись в Казань, где Мингарей становится заведующим отделом печати обкома партии, а затем направляется в распоряжение ЦК ВКП(б).

Против «племени подхалимов»

Как неуловимо и неумолимо поменялось время! Победные рапорты все больше заслоняют работу с людьми. Уже несутся лозунги о всеобщей коллективизации села и погромыхивают первые раскаты будущей грозы. ЦК не нравится ситуация в партии и особенно в Татарстане. ЦК обсуждает политическую обстановку в республике. Московские ветры одного за другим сдувают с мест секретарей обкома, разносят по кабинетам всевозможные ярлыки. Чаще всего – «левых» и «правых». Мингарей Сагидуллин считается «левым».

Личность яркая. Прекрасный аналитик, изучающий, малоизвестные вопросы революционного движения в республике, серьезный журналист. К десятилетию советской власти «Истпарт» обкома выпускает его книгу «Татарские трудящиеся на путях Великого октября», а тремя годами позже выходит и работа «К истории ваисовского движения».

Однако вышедший в свет «Краткий курс истории ВКП(б)» под редакцией И. Сталина должен стать настольной книгой страны, а все остальное принижено, осуждено и забыто. Так первый исследовательский труд Мингарея Сагидуллина становится враждебным партии и обществу.

В 1929 году партия объявляет о чистке своих рядов. И снова победные рапорты: предупрежден… исключен… Газета «Правда» публикует репортажи и отчеты с мест, тучи сгущаются и над любимцем партии Николаем Бухариным. Газеты подробно изучает его взгляды и уклоны будущего члена Академии наук СССР и главного редактора «Известий».

И тут в газете «Кзыл Татарстан» теоретик партстроительства Мингарей Сагидуллин публикует памфлет «Племя льстецов и подхалимов». Работа татарского Бухарина, в которой резко обличаются угодничество руководящих партработников перед начальством и хамство с подчиненными, тупость и необразованность хозяев кабинетов, их стремление к собственному благополучию, сравнима с разорвавшейся бомбой. Обком уже знаком с «вражеской вылазкой» Шацкина в газете «Красная Татария» и Стэна в «Комсомольской правде», и теперь еще один удар, гораздо большей силы.

Из протокола № 39 заседания бюро Татарского обкома ВКП(б) от 20 августа 1929 года: «Бюро ОК решительно осуждает статью тов. Сагидуллина «Племя подхалимов»… в корне ложно ориентирующую партийную организацию…» (Далее – обычная демагогия о ставке на развитие самокритики, преодоление антиленинских уклонов, но при этом оказывается: «тов. Сагидуллин под видом борьбы против подхалимства направляет удары по основным кадрам партии, … статья тов. Сагидуллина способна лишь принести вред делу очищения рядов от перерожденческих элементов…»

Мингарею Сагидуллину объявляется выговор, президиум областной контрольной комиссии ОКК ВКП(б) 29 сентября 1929 года предупреждает его, что «при повторении подобных ошибок он поставит себя вне рядов партии». Выполняя постановление обкома партии, газета «Красная Татария» публикует анонимную статью. «Только на большевистском пути. «Об ошибках тов.  Сагидуллина».

И началась травля!

Мингарей с орггруппой ЦК уезжает в Ростов-на-Дону, а затем поступает на философский факультет в Институт красной профессуры. Шамсия учится на курсах марксизма-ленинизма, потом работает секретарем парткома строящейся станции метро «Дворец Советов» (теперь «Кропоткинская»).

– Когда переехали в Москву, – вспоминает дочь Сагидуллина Луиза, – то жили в общежитии шестого Дома советов. Система коридорная, но у папы – отдельный кабинет. Окна выходили на Новодевичье кладбище. К папе часто приходили друзья.

Когда мы возвращались домой, стали замечать на улице вещи, выброшенные из комнат. Это выселяли семьи «врагов народа».

Однажды туда же полетели и наши…

Арест «красного профессора»

Мингарея Сагидуллина арестовали 21 декабря 1932 года. Учитывая его положение в ВКП(б) и важность сочиняемого уголовного дела, вопрос о тов. Сагидуллине 9 февраля 1933 года слушался на Коллегии ЦКК коммунистической партии. Его объявили руководителем и тео- ретиком левой контрреволюционной националистической организации, переросшей в троцкистскую повстанческую антисоветскую организацию «Красный Иттифак» (союз – прим. ред.), приговорили к 10 годам лишения свободы и отправили на строительство канала Москва–Волга.

Вместе с М.Сагидуллиным арестовали 58 «повстанцев»: партработников, руководителей колхозов и совхозов, журналистов, спецов в области сельского хозяйства и рядовых тружеников полей. Пятерых из них расстреляли, остальных кинули в лагеря. Теперь обком мог победно рапортовать: в один ряд с громкими «разоблачениями» – «шахтинским делом» и «промпартии» удачно вставала и собственная «повстанческая  организация».

Из статьи-рапорта «Нет больше нищей татарской деревни, «Правда», 13 мая 1933 года: «Успех Татарстана… родился в ожесточенной борьбе с классовым врагом… Парторганизация Татарстана беспощадно ударила по буржуазно-националистической султангалиевщине… Еще не так давно большевики Татарстана разоблачили и ликвидировали контрреволюционную группировку «сагидулливщину». Бари Абдуллин, секретарь Татарского обкома партии. Киям Абрамов, председатель совнаркома. Гумер Байгурин, председатель областной КК и РКИ. Мигдат Ягудин, председатель ЦИК.

– Ну, вот, Бари, и снова встретились… – Это четыре года спустя, в 37-м. В казанской тюрьме. Первый секретарь и автор статьи о разгроме «сагидулливщины» Бари Абдуллин и её герой Мингарей Сагидуллин. Первый и здесь оказался первым: не пережил Мингарея. Абдуллина осудили 3 августа и тут же расстреляли.

Шамсия

Когда начальнику Дмитлага Семену Фирину доложили о заключенном Сагидуллине, он поморщился. Фирин не терпел партноменклатуру, это «племя льстецов и подхалимов». За его неграмотность и демагогию, отсутствие настоящей профессии и постоянное стремление совать нос во все дела. А еще и потому, что сам в определенной степени тоже принадлежал к этому «племени». Поморщившись, он все же приказал доставить нового зэка. Прежний опыт кадрового разведчика подсказывал: этот «красный профессор» в начавшейся «перековке» заключенных может многое.

В разговоре Фирин понял: никакая перековка самому Сагидуллину не нужна, пусть перековывает других. После беседы Фирин назначил Сагидуллина редактором канальской газеты на татарском языке.

– Мы приезжали к отцу в Дмитров, – говорит Луиза Гареевна. – Его редакция располагалась на втором этаже деревянного барака.

Мама переписывалась с отцом. В последнем письме он сообщал, что пришлет нам с нарочным гитару.

В 33-м Шамсию Азановну исключили из партии, но после ее письма секретарю Центральной Контрольной Комиссии Е.Ярославскому восстановили, объявив выговор «за политическую близорукость». Наказывали и предупреждали и позже: за связь с «врагом народа», но она продолжала переписку с мужем.

Тогда в 1937 году ее арестовали.

– Ночью мы проснулись от стука в дверь. Потом был обыск. Рылись во всем. Один из оперов позвонил начальнику: что делать? У нее дочка больна. – Забирать! – последовал приказ.

Мы с братом смотрели в окно, как ее посадили в машину. Потом нас отправили в детдом в Ульяновскую область, а бабушка осталась в Москве одна и стала домработницей у соседей. Нас соседи хотели усыновить, но не получилось.

Группу детей доставили в поселок Сенгирей и заперли в изоляторе. Группа – сборная: из Мурома, Днепропетровска, Москвы. Все – дети «врагов народа», все сплочены единым горем, единой надеждой.

Детдомовцы кричали под дверью изолятора: «Транкистов» (троцкистов – прим. ред.) привезли».

Соседи писали за бабушку письма в детдом, прислали адрес матери.

Луиза закончила школу и вернулась в Москву.

– Маме дали пять лет, и она этапом прошла девятьсот километров пешком на север, в Коми.

В поселке Харьяга работала в хозяйстве, снабжавшем шахтеров овощами и молоком. Дояркой, телятницей.

Луиза и Рафаэль ждали ее в 42-м, но началась война. Тогда Шамсия Азановна организовала бригаду овощеводов, а в 46-м ее наградили медалью «За доблестный труд в Великой Отечественной войне».

– Нас с братом не хотели принимать в комсомол, но мы были идейными и сумели доказать.

Впоследствии Рафаэль окончил техникум и работал на авиационном заводе в Свердловске, Луиза – с отличием медицинский институт и ординатуру.

Выйдя на пенсию, Шамсия Азановна вернулась домой. Ее реабилитировали только в 88-м.

Мингарей

Строки неровно ложились на листок бумаги. «Тов. Фирин! Я еще не разобрался, какое со мной приключилось несчастье и почему меня перебрасывают в другой лагерь.

Я здесь поработал почти полтора года и изо всей силы. Я… скоро напишу заявление о помиловании. Прошу Вас как заместителя начальника ГУЛАГа мое ходатайство о помиловании поддержать.

Еще прошу Вас: для жены моей эта переброска – большой удар. Я верю в Вашу доброту и отзывчивость. Позвоните моей жене… в Москву сказать пару человеческих слов обо мне. Этого хватит, чтобы ее поддержать. Я ее до сих пор не просил, теперь уже прошу, чтобы она написала заявление в ЦИК о помиловании меня… У меня двое детей-двойняшек – сын и дочь по 10 лет. Они не знают, им не положено знать о моем аресте…

В эту минуту хотелось очень просить Вас крепко – надо ли жить или махнуть на все рукой, считать себя пропавшим. Но увижу ли я Вас?..

Тов. Фирин! Я чувствую в этот момент особо покинутым и решил и Вам написать. Нет у меня жизненной опоры, кроме Вас. А жить сильно хочется». С приветом М.Сагидуллин. 24.12.34 г.»

Неизвестно: разобрался или нет М.Сагидуллин в сложившейся ситуации. Два обстоятельства бросили его на север: начавшаяся после убийства партийного вождя Ленинграда С.Кирова новая волна репрессий и письмо самого  М.Сагидуллина  из  Дмитлага  писателю  М.Горькому  о  помощи. Е.Ярославский ответил мне: нет никаких оснований для пересмотра дела. А дети Мингарея Сагидуллина узнали обо всем в 37-м, после ареста матери. В стуле они нашли то, что не обнаружили оперативники – копию ее письма Е.Ярославскому.

«Тот самый»

На севере Мингарей Сагидуллин работает инспектором по стахановскому движению. Но начинается следующая волна репрессий, и его этапируют в Казань, чтобы рассмотреть дело об участии в контрреволюционной организации в Дмитлаге. А проще говоря, пересмотреть приговор, «справедливый» для 1933 года, но «мягкий» для 1937 года.

Мингарея Сагидуллина должна постигнуть участь Николая Бухарина.

Из книги Е. Гинзбург «Крутой маршрут»:

(В камере, освоив тюремную азбуку, на стук в стену она получает в ответ фамилию соседа: Сагидуллин.)

«– Тот самый?

Да, он подтверждает, что он «тот самый» Гарей Сагидуллин, имя которого уже много лет упоминается в Казани только с суффиксом «щина». Сагидуллинщина…

– Был и остался ленинцем. Клянусь седьмой тюрьмой…

…Коба (Сталин – прим. ред.)… Физическое истребление лучших людей партии, мешающих или могущих помешать окончательному установлению его тирании…

Говори прямо о несогласии с линией Сталина, называй как можно больше фамилий таких несогласных. Всю партию не арестуют. А если будут тысячи таких протоколов, то возникнет мысль о созыве чрезвычайного партийного съезда, возникнет надежда на «его» свержение. Поверь: внутри ЦК «его» ненавидят не меньше, чем в наших камерах. Может быть, такая линия будет гибельна для нас лично, но это единственный путь к спасению партии.

Я никогда не видела этого человека. Но знаю одно: с покоряющим мужеством переносил он седьмую по счету тюрьму, одиночку, перспективу расстрела. Сильный, настоящий был человек»…

Был… Потому, что 10 мая 1938 года его расстреляли. Двумя месяцами раньше эта участь постигла Николая Бухарина.

По обоим «делам» Мингарей Сагидуллин реабилитирован.

P.S. Редакция благодарит за помощь дочь М.С. Сагидуллина Луизу Гареевну, общество «Мемориал», Центральный госархив историко-политической документации Республики Татарстан, Российский госархив социально-политической истории.

«Дмитровский вестник», 29.10.2002–14.10.2003

Н.Фёдоров

На сайте заработал расширенный поиск по картотеке

На сайте постоянно пополняется картотека людей, работавших на строительстве канала Москва-Волга. Пусть их пока всего несколько сотен, но планов громадьё, необработанной информации горы и мы не собираемся останавливаться.
Сегодня сделан большой технологический шаг по удобству работы с картотекой – на сайте стал работать расширенный поиск, ведущийся только по картотеке, а не по всему сайту. К тому же поиск возможен сразу по нескольким полям. Например, можно посмотреть всех Иванов, умерших в 1937 году. Или тех, кто получил орден Ленина.
Интересные находки гарантированы.

Поиск по картотеке

 

Несбывшаяся жизнь (М.Ю.Дыбовский)

Светлана Владимировна Козловская

В сокращённом виде статья выйдет в белорусской газете ““.

Моему поколению повезло: ужасы сталинской «мясорубки» пришлись на долю наших отцов. Я не помню разговоров взрослых о репрессиях. Это было сознательное умолчание. Изредка слышались фразы, произнесенные пониженным голосом, с особой интонацией: «Он СИДЕЛ!» или: «Его допрашивал сам Цанава!», или: «Молчи, об этом нельзя говорить!» Подробности не озвучивались, не обсуждались, не смаковались. Сознание человека, перенёсшего пытки, издевательства и унижения гонит прочь тяжёлые воспоминания. Палачи молчат из боязни возмездия. Свидетелям мучений других людей вспоминать не дает страх оказаться на месте пострадавшего, глубоко спрятанный где-то в подсознании, в котором даже себе невозможно признаться. По прошествии времени своеобразный «заговор молчания» привёл к тому, что некоторые жертвы сталинского холокоста просто растворились во времени, память о них стерлась, как стираются надписи на старых надгробиях, их имена забыли даже родственники. А ведь человек перестаёт существовать окончательно только тогда, когда о нём перестают помнить. С одной из таких тщательно забытых и «замолченных» персон я столкнулась при составлении родословной своей свекрови. Меня поразил молодой возраст этого человека, и мне очень захотелось «восстановить» его короткую жизнь.

Поиску положила начало короткая заметка на сайте «Жертвы политического террора в СССР» :

Дыбовский Михаил Гольянович

Родился в 1908 г., Белоруссия; белорус; б/п; начальник части Самлага НКВД. Проживал: г. Куйбышев 
Арестован 29 декабря 1937 г. 
Приговорен: тройка при УНКВД по Куйбышевской обл. 31 декабря 1937 г., обв.: по ст. ст. 58-8 и 58-10. 
Приговор: расстрел
Расстрелян 10 февраля 1938 г. Место захоронения – Куйбышев
Реабилитирован в июле 1989 г. Куйбышевской облпрокуратурой

Это всё, что было известно о младшем брате отца свекрови. Странное отчество «Гольянович», как я и предполагала, было ошибкой наборщика текста, который прочитал рукописную заглавную букву «Ю» как «Го». Расстрелянный «начальник части Самлага НКВД» воспринимался мною однозначно: офицер НКВД, сам попавший «под раздачу». Ведь таких случаев было немало: созданный коммунистическим режимом чудовищный карательный орган периодически пожирал сам себя. Что ж, неприятные моменты при составлении родословной тоже бывают, но это только увеличивает желание узнать больше о жизни и судьбе такого человека.

Собрав документы, сохранившиеся в семейном архиве, для объясняющие родство с Михаилом, мы с мужем потянули за первую ниточку: отправили запрос в УФСБ по Самарской области, по месту расстрела Михаила. Ответ не заставил себя долго ждать – спасибо сотрудникам Самарского архива ФСБ! В полученном толстом конверте лежали копии протокола допроса, обвинительного заключения и справки на арест Михаила Дыбовского – и перед нами развернулась короткая жизнь забытого всеми человека, жизнь, которая окончилась, так и не успев как следует начаться.

Оказалось, что «расстрельная» судимость Михаила была не первой. Но, обо всём по порядку.

Михаил был младшим из четверых детей волостного фельдшера Слуцкого уезда Юльяна Дыбовского, получившего свою специальность во время службы в 13 Лейб-гренадерском Эриванском полку. Название «Гренадерский» сразу даёт нам представление о внешности отца Михаила: высокий, крепкого телосложения, и, как следует из некоторых известных фактов его биографии, решительного характера. Унаследовал ли младший сын Юльяна внешность отца? Вполне вероятно, т.к. практически в каждом поколении Дыбовских рождался такой богатырь – давали о себе знать гены какого-то далёкого предка, а два старших брата Михаила как раз богатырским телосложением не отличались. К сожалению, в самарском деле Михаила не было его фотографии. Не удалось найти его фотоснимки и в семейных архивах. Возможно, что они были целенаправленно уничтожены после его расстрела – так нередко поступали родственники, чтобы их не заподозрили в сочувствии репрессированному. Когда Михаилу было около семи лет, его отец трагически погиб. Кормилицей семьи стала старшая сестра, выпускница Слуцкой женской гимназии, получившая место учительницы (тогда говорили: «шкраба») в небольшой сельской школе и взявшая на себя заботу о матери и младшем брате. Окончив семилетку, Михаил, в отличие от сестры и двух старших братьев, не пошёл по педагогической стезе. В те времена были популярны профшколы, вместе со средним образованием дававшие рабочую специальность: по сведениям из самарской «Анкеты арестованного», Михаил после окончания семилетки два года учился в минской профшколе строителей, потом два года работал в Минске «на разных стройработах в качестве столяра».

 В октябре 1929 г. в Минске открывается движение по первой трамвайной линии. Это стало очень значительным событием для города. Работа вагоновожатого в то время считалась очень престижной и интересной. Михаилу удаётся получить направление на курсы вагоновожатых, и в 1930 г. он уже стоит (ведь сидений в кабинах водителей первых трамваев не было!) в открытой кабине одного из первых минских трамваев. Об истории минского городского транспорта подробно рассказал в своей книге «От конки до метро» Леонид Етчик. В этой книге в числе первых вагоновожатых, отличившихся ударным трудом и безаварийной работой, упоминается и Михаил Дыбовский. Назван он ещё и «стахановцем» – но это – явная ошибка автора книги, т.к. Стаханов установил свой рекорд в сентябре 1935 года, когда Михаил уже отбывал наказание в исправительно-трудовом лагере (ИТЛ). Из присланных следственных материалов явствует, что Михаил был комсомольцем (после первого ареста членский билет у него был отобран и направлен в ЦК ЛКСМ Белоруссии) и даже в 1933 г. стал кандидатом в члены коммунистической партии. В наше время о таком человеке сказали бы, что он успешно «делает карьеру».

На фоне всех этих замечательных событий выглядит странным то, что в 1933 г. старший брат Михаила, который заведовал сельской школой в Березинском районе, вдруг забирает «стахановца» из столицы и устраивает на работу учителем в школу деревни Большие Логи, поближе к себе. Не прошло и полгода на новом месте, как 28 декабря 1933 г. Михаил был арестован и судим «тройкой» при ПП ОГПУ по БССР по статье 85 УК БССР (мошенничество). Эта статья предусматривает наказание за подделку государственных бумаг (начиная от денежных знаков и кончая «прочими проездными документами»). Максимальным наказанием по ней была «высшая мера социальной защиты» – расстрел с конфискацией имущества. Михаил получает минимальное наказание: три года исправительно-трудового лагеря. Так что же мог подделать бывший вагоновожатый? Билеты на трамвай? Чтобы узнать, в чём конкретно состояла вина Михаила, мы послали запрос в Информационно-аналитическое управления УВД Миноблисполкома. Ответ был неожиданным – облигацию!

Не подлежит обсуждению моральная сторона вопроса: конечно же, получение незаконного выигрыша – это воровство. И не важно, что деньги украдены у государства, которое, как будет показано ниже, само беззастенчиво обкрадывало своих граждан. Просто хочется понять, какие обстоятельства подвигли благополучного «стахановца», передовика и комсомольца Михаила на этот проступок.

Общеизвестно, что вновь созданное молодое советское государство в первые десятилетия своего существования испытывало серьёзные экономические трудности. Если вам не хватает денег, чтобы дожить до зарплаты, что вы делаете? Правильно, берёте взаймы у своего приятеля или соседа. Но, поскольку советское правительство отказалось выплачивать все дореволюционные долги царской России (кстати, не только внешние, но и внутренние), «дружить» с ним и давать взаймы такому государству никто не хотел. Одалживать недостающие средства оно решило у своих же граждан, выпуская облигации государственного внутреннего займа. Первые такие облигации появились уже в 1922 году. Государство брало у людей деньги на конкретный срок, в этот период (период погашения) оно пользовалось большей частью денег вкладчиков, а определённый процент их направляло на выплату выигрышей по этим облигациям. По окончании периода погашения не выигравшие облигации можно было сдать и вернуть обратно свои деньги.

Сначала размещение госзаймов внутри страны носило рыночный характер, облигации обладали реальной доходностью и высоким уровнем ликвидности. Распространение их среди простых граждан проводилось на добровольной основе. Но с течением времени характер займов менялся: росли объёмы выпуска, увеличивались сроки погашения, пока не достигли 20 лет. Но, самое главное, исчезла добровольность покупки облигаций. С 1927 года возникла новая форма распространения займов: коллективная подписка с рассрочкой платежа.

При выпуске очередного займа (это происходило 2-3 раза в год) каждый работник предприятия должен был подписаться на обязательную сумму (определённый процент месячного заработка), которую бухгалтерия в рассрочку высчитывала ежемесячно из его зарплаты. Когда работник полностью рассчитывался с обязательством, он получал на эту сумму облигации. Эта обязательная часть также росла с каждым годом: если в 1927-28 гг. она составляла 25% месячного заработка, то в 1930 году она уже доходила до 100 %. Отметим, что простой рабочий, рискуя быть подвергнутым остракизму, всё-таки мог оформить подписку на сумму, меньшую этих грабительских 100%. А вот для “ударников” и “стахановцев” подписка на 100% была обязательной – они должны были подавать личный пример остальным (2-3 месячные зарплаты нужно было отдать государству).

На предприятиях действовали созданные на общественных началах комиссии по распространению облигаций – комсоды. Они не только активно содействовали распространению, но и контролировали возврат и залог облигаций госзайма. 22 февраля 1930 г. вышло постановление, запрещавшее любые операции с государственными бумагами без разрешения комсодов. Без письменного согласия председателя комсода ни одна облигация не могла быть продана или заложена в сберегательной кассе. Исключение составляли лишь выигравшие облигации.

 По официальным данным, на третий заем индустриализации в июле 1929 года подписалось почти 10 млн. человек, а на первый выпуск второй пятилетки в мае 1933 года – уже 40 миллионов человек. Можно представить себе масштабы практически насильственного отбирания зарплат у рабочих и служащих! И ещё: сумма каждого вновь выпущенного займа, как утверждалось официально, «по просьбам трудящихся» неизменно перекрывала планируемую сумму его эмиссии. Листаю подшивку газеты «Звязда» за 1931 год, и мурашки ползут по спине от заглавий передовиц:

 «ПАТРАБАВАННЕ перадавікоў фінпляну – рабочых завода імя Варашылава: “ПРОСІМ урад СССР выпусціць новую пазыку “Трэці рашаючы год пяцігодкі”!”

“Пазыкай сацыялістычнага наступлення ўдарым па ворагах бальшавіцкіх тэмпаў!” “ПАТРАБУЕМ выпуску пазыкі імя трэцяга рашаючага года пяцігодкі!”

Кажется, что все поголовно трудящиеся решили избавиться от мешающих им зарплат. Всего по 1957 год включительно было выпущено 58 займов – практически по два в год. На 30-е годы – время нашего повествования – пришёлся пик выпусков – 24 займа за 10 лет! А за весь довоенный период трудящиеся одолжили государству кругленькую сумму: 50 миллиардов рублей.

Открытое выражение недовольства принудиловкой госзаймов к середине 30-х годов стало расцениваться властями как контрреволюционное преступление. Подобные действия наказывались по известной 58 статье УК РСФСР или соответствующим статьям УК республик.

Несмотря на регулярные конверсии – обмен облигаций «старых» выпусков на «новые» (по грабительскому курсу, отличающемуся в разы), постоянное несоблюдение сроков гашения облигаций и порядка выплаты процентов по ним, «замораживание» облигаций — в конце 1950-х годов сложилась ситуация, когда текущие расходы государства по обслуживанию всех выпущенных государственных займов превысили поступления в казну от размещения новых ценных бумаг. Иными словами, государству выпускать займы стало невыгодно. Тогда в 1957 году ЦК КПСС и Совет Министров СССР приняли постановление, согласно которому выпуск новых займов практически прекращался, ранее обещанные платежи вновь были отсрочены на 20 лет, и тиражи выигрышей перестали проводиться. Всё, нечестные игры закончены, народ вздохнул с облегчением! Так нет же, и этот дефолт с наглым цинизмом был представлен, как горячее желание самих обобранных трудящихся:

«Миллионы советских людей добровольно высказались за отсрочку на 20—25 лет выплат по старым государственным займам. Этот факт раскрывает нам такие новые черты характера, такие моральные качества нашего народа, которые немыслимы в условиях эксплуататорского строя» (из доклада Н.С.Хрущёва на XXI съезде КПСС).

Помню офицерский планшет отца, набитый этими новенькими разноцветными бумажками, которые и выбросить было жалко, и хранить бесполезно – мне разрешали в детстве с ними играться. Куда они потом исчезли – не знаю.

Герой моего рассказа избрал собственную, скрытую форму протеста против принудительного сокращения своей зарплаты. Как явствует из письма Э.К.О.(экономического отдела) ПП ОГПУ в ЦК ЛКСМ Белоруссии, имеющегося в деле о первой судимости Михаила, последний был привлечён к ответственности «за исправления (подделку) с помощью пера и туши №№ облигаций и их серий и получения незаконных выигрышей». Привожу найденный мною в Сети пример облигации займа 1930 года.

Действительно, полиграфическое исполнение облигации было достаточно простым: аккуратное дорисовывание единицы до четвёрки и тройки до восьмёрки представляется несложным. Но, чтобы найти «исходный материал» для изготовления «выигравшей» облигации с подходящими цифрами, стоящими на нужных местах, требовалось очень много облигаций. В свете этого фраза из упомянутого выше документа, что «за всё время Дыбовским таким путем было получено выигрышей на сумму около 1000 рублей» вызывает очень большие сомнения. Да и неточная сумма в «экономическом» уголовном деле выглядит странно.

Получить деньги по выигравшей облигации можно было в любой минской сберкассе. Судя по тому, что Михаилу это удалось, и, возможно, не только один раз – он не замахивался на крупные «выигрыши» (облигации, выигравшие 1000 и более рублей, отправлялись на проверку в Москву), чтобы не привлекать к себе повышенного внимания. А работники банка не утруждали себя тщательной проверкой мелких выигрышей, считая, что ради небольшой суммы человек не станет рисковать жизнью, подделывая облигацию (вспомните о «высшей мере социальной защиты» по этой статье УК!).

 Да, сытый человек, возможно и не станет. Но вспомним, что описываемые события происходили во время голода 1932-33 гг., “организованного” советской властью. Этот голод был результатом компании по насильственной коллективизации крестьянства, по раскулачиванию и высылению за пределы БССР самых успешных тружеников-крестьян, что привело к значительному сокращению числа крестьянских хозяйств и производимых ими продуктов. Голодомор 1932-33 гг. официально признан в Украине, но наивно думать, что он не затронул Беларусь. И этому есть многочисленные документальные свидетельства, зарегистрировавшие смерти от голода, хлебные бунты и даже случаи каннибализма на Гомельщине, Минщине, в южных и приграничных районах БССР.

Какова же была зарплата первых минских вагоновожатых? Думаю, что не меньше средней зарплаты по стране, которая, по сведениям из Сети, в СССР в 1933 году составляла примерно 125 руб. Не забудем, что как минимум 25 руб. из них нужно было отдать за подписку на облигации. С 1929 г. в стране действовала карточная система распределения продуктов. По нормам снабжения продовольствием трудящихся Москвы и Ленинграда – городов первой (наивысшей) категории снабжения – обычный работающий мог получить по карточке ежедневно 400 г хлеба, 25 г (столовая ложка) крупы, 100 г мяса, 10 г сливочного (чайная ложка) и 7,5 г растительного масла, 3 чайные ложки сахара – в пределах этой нормы продукты можно было купить по госцене. А ведь Минск вряд ли был приравнен к Москве и Ленинграду. Остальные продукты молодому, здоровому и крупному юноше, работающему «на свежем воздухе», нужно было покупать по коммерческим и рыночным ценам. У трамвайного депо в пригороде Минска для поддержки работающих было заведено своё подсобное хозяйство. Вагоновожатые первой смены даже получали бесплатно по порции супа и по стакану молока – этим можно было на короткое время загасить голод, но после кушать хотелось ещё больше…

Видимо, Михаил настолько был окрылён успехом своего первого “мероприятия”, что похвастался этим матери или сестре. В приличной интеллигентной семье (старшая сестра с матерью жили уже в Минске) это вызвало тревогу. Скорее всего, с этим и связан его неожиданный отъезд из Минска – старший брат решил увезти младшего подальше от городских соблазнов. Но, один раз попробовав «лёгкого хлеба», Михаил не смог остановиться – ведь кушать хотелось каждый день.

Точное количество сберкасс в Минске в 1933 году мне установить не удалось, а вот в маленькой деревне Большие Логи сберкассы явно не было. Поэтому 28 декабря 1933 года Михаил поехал с «выигравшей» облигацией в сберкассу районного центра – местечка Березино. Березинский кассир оказался бдительнее минских коллег, и «счастливчик» был сразу же изобличён и арестован начальником Березинского РОГПУ Гарбузовым.

Полтора месяца длилось следствие, Михаил во всём признался, и 10 февраля 1934 г. был приговорен «тройкой» при ПП ОГПУ по БССР к заключению в исправительно-трудовой лагерь сроком на три года.

Наказание в виде помещения в ИТЛ в то время было обычной практикой. ИТЛ, как правило, создавались под конкретный строительный объект, чтобы использовать бесплатный труд заключённых. Не исключением был и Дмитровский лагерь, в который попал Михаил. Лагерь был создан 14 сентября 1932 года специально для строительства канала Москва – Волга.

Основным предназначением канала было решение проблем с обеспечением столицы питьевой водой. Канал длиной 128 км был прорыт заключёнными за пять лет вручную, с помощью лопат и тачек. Первые несколько экскаваторов появились только на последнем этапе строительства. Работа заключенных была нечеловечески тяжёлой, такими же были и условия в лагере. Возможно, Михаил получил направление именно в этот лагерь из-за своей недюжинной физической силы, необходимой при земляных работах. В апреле 1937 г., перед окончанием строительства канала, в Дмитровском лагере содержалось 147 695 заключённых.

В связи с окончанием строительства началось массовое освобождение заключённых, погасивших срок ударным трудом. Всего было освобождено около 55 тыс. человек. Затем начались не менее массовые аресты и расстрелы – этим тогда кончались все «великие» стройки. Михаилу посчастливилось попасть в число первых освобождённых, несмотря на то, что отбывая срок, он умудрился получить ещё одну судимость практически по той же статье: на этот раз стал «подстрекателем или пособником» в подделке какого-то документа. Суммарно он имел две судимости по 3 года, но фактически отбыл наказание в течение только трех с половиной лет: с 1934 по 1937 гг. , и был освобождён досрочно. Как явствует из приведенной ниже заметки, опубликованной в газете «Рабочая Москва» 21 июля 1937 г. – за ударную работу.

В самарских документах указано, что паспорт Михаилу выдан Дмитровским отделением милиции Московской области на пять лет, а освобождён он в 1937 г. Согласно постановлению правительства, по окончании строительства канала освобождаемым заключённым предоставлялась возможность трудоустроиться вольнонаёмными в лагеря на строительстве других гидросооружений, в т.ч. Куйбышевского гидроузла. Видимо, Михаил при освобождении получил направление на работу именно туда, перед этим посетив родственников в Минске.

Статьи у родни были невесёлые. Расстрелян 60-летний тесть среднего брата – якобы состоявший в «Партии освобождения крестьян». Как правило, вслед за первым расстрелом начинались задержания остальных членов семьи. Готовясь к худшему, старший брат перевёз свою семью под Минск, поближе к польской границе, которая проходила тогда всего в 20 км от Минска, чтобы иметь возможность нелегально перейти на польскую территорию в случае угрозы ареста. И тут же, сидя в пивной с друзьями, позволил себе обсудить расстрел Тухачевского (расстрелян 12 июня 1937 года). По семейной легенде, приехавшие ночью в «чёрном воронке» чекисты предъявили ордер на арест Дубовского, а не Дыбовского – это и спасло его. Естественно, что в обстановке сгустившихся над семьёй туч ни у кого не возникло желания принять в семью бывшего заключённого, обратив на себя дополнительное внимание «органов». И Михаил уехал на работу в Самару.

На первый взгляд, вызывает много вопросов должность, на которую приняли Михаила: начальник учётно-распределительной части – аналога отдела кадров, ведавшего учётом и распределением прибывавших на участок заключенных. Как возможно было дважды судимому землекопу получить такую должность? Вот что ответил на этот мой вопрос Игорь Кувырков, создатель сайта moskva-volga.ru, посвящённого строительству канала «Москва-Волга»:

«Про Дмитровский ИТЛ известно, что способных и талантливых людей не оставляли на тяжёлых работах. Был страшный дефицит в кадрах для сопровождения работ – чертёжниках, конторщиках и просто писарях. Поэтому грамотные и сообразительные люди достаточно быстро с “общих работ” попадали в конторские служащие и иногда поднимались достаточно высоко по служебной лестнице. И то, что человек в инженерной должности мог быть одновременно заключённым – это было нормальное явление. Такие заключённые пользовались особыми привилегиями и даже жили расконвоированными… При этом они пользовались и относительно большой свободой передвижений».

 Приятно осознавать, что Михаил был из числа способных и талантливых, грамотных и сообразительных. Можно добавить, что сейчас, во времена всеобщего среднего образования, последнее утратило свою ценность в глазах общества, стало обыденной вещью. А в 30-е годы среднее образование было престижным, как современное высшее.

Хочется сказать несколько слов о селе Зубчаниновке, в котором поселился Михаил. Это село является историческим памятником попытке энтузиаста – служащего Самарской железной дороги Евгения Андреевича Зубчанинова вместе со своими единомышленниками – «толстовцами» – в 1908 г. создать идеальный посёлок будущего, как по внешнему облику, так и по организации внутрипоселковой жизни, посёлок высокой нравственности и культуры, «город -сад». И вначале это им удалось. Интересные факты из истории посёлка можно найти в Сети. Сейчас это – окраина Самары. Судя по комментариям в интернете, идеальный посёлок, как и следовало ожидать, после революции и смерти в 1935 г. его основателя, превратился в свою противоположность. Мне кажется, что в 1937 г., когда там поселился Михаил, Зубчаниновка всё ещё выгодно отличалась от других районов Самары зеленью и благоустройством.

Самарский ИТЛ был открыт 01.09.1937 г. Значит, до второго ареста Михаил мог поработать там не более четырёх месяцев. Так же, как и в первый раз, Михаила арестовали в предновогодние дни – 29 декабря 1937 г. (в первый раз – 28 декабря 1933 г). Что явилось поводом для ареста? Читаем обвинительное заключение: «В третий отдел Самарлага НКВД поступили данные…» –не названный доброхот сообщал:

 

Общие фразы, ничего не говорящие о конкретных нарушениях. Но вот и конкретика:

Эта цитата подтверждает, что после освобождения из лагеря Михаил к родным всё-таки съездил, т.к. невозможно себе представить, чтобы в 1937 году кто-то из родственников отважился писать ему такое в письме. Невозможно также поверить, чтобы человек, только что освободившийся из одного лагеря и устроившийся на работу в другой, позволил себе такие откровенные разговоры с заключёнными. Это можно было сказать только в приватной беседе, шёпотом, человеку, которому можно полностью доверять, которого считаешь надёжным другом. Так как в Самлаге Михаил проработал недолго, можно предположить, что это был друг ещё по Дмитровскому лагерю, с которым вместе поехали устраиваться на работу в Самару. Написавший донос хорошо понимал, что делает, и имел вполне определенную цель: «свалить» Дыбовского. Может, его грызла зависть от того, что должность начальника части досталась не ему, раздражал независимый и решительный характер Михаила. Почему-то возникло чувство, что он это делал не в первый раз. Фамилия его в деле скрыта, но оставлены фамилии «свидетелей», подтвердивших «злостную агитацию» и «террористические настроения» Дыбовского: Богданов, Агапитов и Гуленин. Думаю, что это были заключенные, свидетельствовать которых заставил под угрозой автор доноса, сотрудник лагеря.

… А может, банальное «шерше ля фам»? Чего не расскажет в постели ещё неопытный во взаимоотношениях с женщинами тридцатилетний изголодавшейся по женской ласке мужчина?

Дело на Михаила завёл специальный 3-й отдел Самарского ИТЛ и строительства Куйбышевского гидроузла, возглавляемый старшим майором Емецем Николаем Васильевичем (украинец по происхождению, в органах ВЧК-ОГПУ-НКВД с 1919 г., арестован 01.12.1938 г., расстрелян 10.03.1939 г., в реабилитации отказано – сведения с сайта ).

Помощник оперуполномоченного этого отдела Фомин провёл 29 декабря 1937 г. первый и, похоже, единственный допрос Дыбовского, так как 30 декабря обвинительное заключение уже было составлено и отпечатано, а сфабрикованное за два дня «дело» направлено на рассмотрение «тройки» УНКВД по Куйбышевской области. Применялись ли на допросе физические методы воздействия: избиения, пытки? Добивался ли Фомин такими методами признания вины Михаилом? Ведь последний виновным себя не признал, удивив помощника оперуполномоченного эмоциональным заявлением, что «готов идти на любое преступление, но не политическое». И хотя в то время признание вины считалось «царицей доказательств», похоже, что признания от Дыбовского никто особо и не добивался – для такого «обычного» дела вполне достаточно было показаний трех «свидетелей». Присланные сканы листов протокола допроса чистые, никаких тёмных пятен засохшей крови на них не заметно. Правда, подписи Михаила на каждом листе протокола говорят о его возрастающем волнении в этот момент, но тут уж, как говорится, без комментариев…

На допросе Михаил пытался скрыть информацию о действительном месте жительства семьи брата, говорил, что не знает, кто из семьи арестован. Но это уже никого не волновало: скорый поезд его судьбы мчался на всех парах к краю пропасти…

 Всё произошло очень быстро: уже на следующий день, 31 декабря «тройка» при УНКВД по Куйбышевской области утвердила обвинительное заключение о расстреле Михаила Дыбовского. Не вызывает сомнений, что Михаил в этот предновогодний день так и остался в камере изолятора 1-го участка Зубчаниновского района, куда его поместили после ареста, и не присутствовал на заседании «тройки». Да и было ли это заседание? Правда, в очереди на расстрел ему пришлось «простоять» больше месяца – видимо, слишком много «работы» было у палачей. Сердце сжимается, когда представляю себе эти его последние 40 дней заключения, в неизвестности своей дальнейшей судьбы – ведь сообщать будущим жертвам о предстоящем расстреле было «не принято». Сорок раз обдумана короткая жизнь, сорок раз проанализирована главная её ошибка, сорок раз вздымалась в душе волна отчаяния при лязге открывавшихся замков и вот – последняя вспышка почти потухшего малюсенького костерка надежды после команды: «Дыбовский, с вещами на выход!»

Во время исследования меня не покидало ощущение, что подписывая приговор, НКВД спешило выполнить какой-то зловещий план по уничтожению людей, как ни страшно писать об этом. Найденный в Сети документ подтвердил мои догадки. Вот цифры из справки № 233 УНКВД по работе “тройки” по Куйбышевской области в период с 7 августа по 31 декабря: из 1223 человек “контр-революционного элемента”, осужденных за показанный период по 1-й “расстрельной” категории , 481 человек был осужден за последнюю пятидневку (с 27 по 31) декабря 1937 г.

Есть что-то мистическое в повторении судьбоносных дат в жизни Михаила: расстреляли его 10 февраля 1938 года, в день вынесения первого приговора (10 февраля 1934 года).

Так закончилась короткая жизнь, состоящая из взлётов и падений, счастья и несчастья, везения и невезения. Весы его судьбы качались: на одной чаше – ранняя потеря отца, трудные поиски своего места в жизни, на другой – уступка соблазну лёгких денег и попадание в ИТЛ, на первой – остаться в живых в лагере и вытянуть счастливый билет своего освобождения (досрочного!), легко получить не самую плохую работу – и тут же бездумно довериться предателю (предательнице) и расплатиться за это жизнью.

10 февраля 1938 г., восемьдесят лет назад, государство лишило жизни физически крепкого, инициативного, умного, энергичного, тридцатилетнего молодого мужчину, который мог бы оставить после себя потомков (сейчас могли бы жить его правнуки!), который ни разу не был женат (возможно, никогда не любил женщину), не реализовал себя, который думал, что самое страшное у него позади, и только предвкушал, как теперь будет ЖИТЬ, вырвавшись живым из страшного лагеря.

Что получило советское государство, отобрав у него жизнь? Ни-че-го. Ведь отобрать жизнь – можно, но нельзя взять отобранное себе, использовать его для каких-то целей. Возможно, он не любил это государство. Но разве можно заставить себя любить, убивая? Можно только заставить оставленных в живых молчать и бояться. Молчать и бояться…

Газета ‘Пионерская правда’ 1935-04-28 №56

Газета ‘Пионерская правда’ 1935-09-20 №125

Страница 13 из 84« Первая...1112131415...203040...Последняя »